Книга Рыцарь и мотылек, страница 127 – Рейчел Гиллиг

— Я думал, ты откажешься идти с нами, если узнаешь о записях деда – что ни об одной Провидице никогда не было вестей после ее службы в Ашлине. Я думал… – Он заглянул в кубок, пытаясь набраться смелости, и выпил его залпом. – Я не хотел причинить тебе боль.

Я коснулась перевязанной шеи.

— Значит, король решает, когда мне терпеть боль, а когда нет, лишь бы ему было удобно? – спросила я со всей прямотой. – Не так уж ты и отличаешься от матушки, правда? И от Вещих богов.

Бенджи вздрогнул.

— Звучит ужасно.

— Правда часто звучит ужасно.

Он поник, уголки рта опустились, вид у короля сделался беспомощный.

— Прости, Шестая. В Трауме столько противоречивых легенд, трудно понять, что следует говорить и что соответствует истине. Обычно Мод или Рори мне подсказывают, поскольку чаще всего я в растерянности. Мне следовало быть с тобой честным. – Его подбородок задрожал. – Очень велика вероятность, что твоих Провидиц мы не найдем.

Мертвы. Твои Провидицы все мертвы.

— Все из-за родника Ашлина. Вещие боги жаждут его воды, а мы десять лет в ней тонем. Когда же наши десять лет истекают, матушка… – Я не сумела закончить. – А где горгулья?

— Он с Мод в деревне. Ох, прости, Шестая. Это… О-о… У тебя… – взгляд Бенджи упал на мою тунику, – у тебя кровь.

— Я жива-здорова.

— Мы решили, что ты умерла, понимаешь? Мы успели забрать весло с платформы, пока та не утонула. Для верности столкнули труп Рьяного Гребца в воду. Тебя мы вытащили, Рори бил тебя по груди, но мы думали… – Голос Бенджи стал тихим. Надтреснутым. – Лучше отдохни еще. Я пришлю свежую одежду.

Он оставил меня в том же состоянии, в каком нашел. Наедине с невыносимой правдой.

Я не вернулась к себе в комнату. Я не знала, куда иду, – но шла. Шлепая босыми ногами по камню, поднялась по лестнице. Добравшись до выхода, распахнула высокую деревянную дверь, и раны на моей шее заныли от напряжения.

Грозовые облака Ярых Пиков исчезли. В Звенящем Лесу ночь была тихой, синело небо, светилась луна, что висела над березовой чащей.

Я, прихрамывая, зашагала прочь от Петула-холла по аллее и шла, пока не оказалась у бескрайней стены деревьев. Я скользнула в объятия Леса.

И закричала.

Мои ноги были не в силах отнести меня туда, куда нужно, ведь они кровоточили. Ну и ладно. Деваться все равно оказалось некуда. Спотыкаясь, я шла по камням, корням, колючкам.

Наконец упала.

Замерла неподвижно, истекая кровью луны, и молилась; мне хотелось вонзить зубы в почву, камень и плоть и разорвать Траум на части, чтобы весь мир превратился в одну зияющую рану. Разрушить Ашлин до основания. Стереть Вещих богов из сказаний, из памяти, из летописи времен.

Я все лежала там, но мои молитвы остались без ответа.

Никто не отозвался, кроме ветра.

Это был не скорбный напев, как на холме. Ветер в Лесу напоминал перезвон колокольчиков – немелодичный, сбивающий с толку, он метался, звуча то близко, то далеко. Отдавался эхом в деревьях, в листьях, в тернистых лозах, что тянулись вдоль дороги.

Внезапно лес будто сгустился, воздух стал плотнее, словно березы придвинулись ближе друг к другу. Я подняла голову. Вгляделась в них. Бледная кора на стволах не была прозрачной или бумажной, ее всю испещряли пятна. Она была толстой, как старая кожа. А сучки на стволах – щели тьмы во всей этой бледной, шелушащейся коре…