Книга Минута до Бруклина, страница 82 – Марк Алонский

Желание быть понятым направляло мою руку, когда я переносил строки из головы на бумагу. Двигало пальцами, когда я перебирал струны. Шевелило моими губами, когда я настаивал на конкретном звучании.

Какой реакции я ожидал от слушателя, который прочувствует абсолютно все, что я вложил в песню? Что будет со мной, когда я увижу, что достучался, увижу, что кто-то смотрит на меня глазами, полными слез? Каким будет осознание того, что я «достучался»?

Я уже видел такой взгляд, и это не было самовнушением. Иногда так смотрела Ева, но не на меня, а сквозь меня. И я не думал, что этот взгляд вызывали мои песни. Ева горела Бруклином ярче, чем я музыкой. Возможно, блеск в ее глазах был лишь отражением ее собственного пожара.

* * *

Я написал новую песню в последний день каникул.

Аарон был занят репетициями с другими группами, Ник уходил гулять с самого утра, а Еву я никак не мог застать дома.

Я тосковал по Еве и гаражу, и мне хотелось выпить. В этом состоянии строчки рифмовались слаженно и легко.

* * *

Началась учеба. С Евой мы виделись на репетициях три раза в неделю. В школе мы как раньше передавали друг другу «привет» одними глазами.

Ник продолжал, как он сам выражался, пытать бас-гитару.

Январь тянулся медленно и сонно. Ежедневно я боролся с желанием задвинуть школу, вытаскивал себя из кровати неимоверным усилием. Хотелось промотать каждый день, в котором не было репетиций. Хотелось остаться жить в гараже Аарона, чтобы вечно играть там музыку и не запоминать новые лица.

— Она должна быть такой, словно мне плевать. Плевать не по-тому, что все равно, а потому, что у меня нет никаких шансов… Утром нет голоса, нет желания жить, и где-то внутри сбоит митральный клапан… Да, без пауз, нужно постараться на одном дыхании вывезти это все.

К новой песне мы приступили только в начале февраля, когда Ник стал сносно играть уже имею-щийся материал.

— А вот здесь, может, стоит переход более резким сделать? Я расцарапал спину об облака… Нет, можно вообще без перехода.

Аарон и Ник кивали, а я все метал взгляды в сторону Евы, забравшейся как всегда в кресло с ногами.

— Перед «впустую и напрасно» хочу соло, длинное. Хочу, чтобы оно было «стеклянное», чтобы сердце щемило, как этот митральный клапан.

— Ты уже написал соло?

— Еще нет.

Я пытался собрать воедино свои идеи, но думал не о музыке. Уже второй раз, когда я делился песней, посвященной ЕЙ ОДНОЙ, она не обращала на происходящее никакого интереса. Ее всю полностью поглотил черно-белый Бруклин. Снова.

Оставленная без внимания откровенность заставила меня чувствовать себя разбитым. Потом наверняка мне будет вновь стыдно за то, что я был слишком эгоистичен в своих желаниях^[1].

* * *

В сегодняшнюю субботу репетиции не было. Но когда я зашел за Евой, она предложила дойти до Аарона, чтобы послушать другую его группу.

— Он с ними второй год играет, — сказала она. — Пара их песен мне очень заходят.

Когда мы подошли к гаражу и стало слышно доносящиеся оттуда звуки гитар и ударных, я захлебнулся в ревности. Прямо как в тот день, когда увидел Еву в толстовке Аарона.

С каждым шагом музыка становилась громче. Я смотрел на ставшие родными железные двери гаража, и мне казалось, что я наблюдаю за актом насилия. Наблюдаю и стою, не вмешиваясь. Мне хотелось ворваться к тем, кто сейчас осквернял мою святыню, разбить их инструменты и лица, а потом стоять посреди тел и обломков гитар в полной тишине. И клянусь, я был в секунде от того, чтобы сделать это, когда Ева оборвала мои фантазии одним вопросом: