Книга Минута до Бруклина, страница 71 – Марк Алонский

— Их тебе нужно обязательно послушать. Тут The Police, Bon Jovi, The Cure, Journey, Buzzcocks, — Аарон вернул кассеты в пакет и протянул его мне. — Сломаешь — будет на твоей совести.

— Не сломаю, — пообещал я.

Ник весело выкрикнул Еве пару слов на прощание. Я ничего не сказал, молча всматривался в каждую ее черту. Аарон вышел из гаража вместе с нами, чтобы, как я думал, выкурить сигарету на улице. Но он крикнул Еве: «Пока!» и закрыл дверь.

— Она что, останется там одна? — спросил я, вытаращив глаза на Аарона.

— Ага. Уйдет, когда захочет, или переночует там, — Аарон ухмыльнулся. — У нее бывают такие… закидоны, понимаешь. Иногда она кажется мне безумной, как священник из нашей церкви.

Ник присвистнул.

— Спасибо, — сказал я, протягивая Аарону руку и кивая на пакет с плеером.

— Не сломай, — повторил он, сжимая мою ладонь.

* * *

Ник уснул мгновенно. А я снова поймал бессонницу за хвост.

Мне вдруг стало стыдно за себя сегодняшнего.

Я прокручивал, как страстно желал, чтобы Ева оторвалась от рисования и всю себя посвятила нашей репетиции. Я хотел, чтобы она смотрела на меня, слушала меня, восхищалась мной. Она не дала мне ничего из этого, и я злился. Распалился до такой степени, что готов был почти на все, чтобы хоть чем-то зацепить ее интерес. Намекал, что моя песня посвящена лично ей.

(Я ХОТЕЛ ПЕРЕТЯНУТЬ ОДЕЯЛО С ЕЕ ОДЕРЖИМОСТИ НА СВОЮ)

Ведь я знал, что для Евы Бруклин то же самое, что для меня музыка. Может, даже больше. И, может быть, именно сегодня она подступилась к своему совершенству так, как никогда. А я эгоистично желал ее внимания и готов был схватить ее за плечи и начать трясти.

Всю репетицию я мысленно вопил: «Наплевать на твой Бруклин, смотри на меня!»

Стыд окатил волной. Я задыхался, думая о своем поведении.

(сегодня я был готов поведать ей о своих чувствах, но лишь для того, чтобы оторвать ее от нарисованных крыш)

Я закрывал глаза и видел сегодняшнее напряженное лицо Евы и ее сосредоточенный взгляд. Вспоминал, что ни разу за репетицию не подошел к ней, решив, что мое дело важнее. «Оно не заслуживает такого тотального игнора!», — так я думал.

(ведь я один занят делом всей жизни, да?)

Я не получал от Евы никакого внимания и распалялся, — был вне себя, хотел прыгнуть выше головы. ЕЙ назло. Все это вместо того, чтобы отнестись с пониманием к ее одержимости. Кто, как ни я, должен знать, что она испытывает?

Когда мысли извели меня окончательно, я оделся и полез на чердак, прихватив с собой пакет Аарона.

В темноте чердака я долго не мог разобраться с плеером, тыкая кнопки наугад и меняя кассеты. В наушниках слышалось только едва различимое шипение. Через минут десять сообразил, что колесико громкости было выкручено до упора. Я прокрутил его в другую сторону, и тут же из наушников зазвучала музыка. На обложке кассеты, которая сейчас играла, было выведено фломастером: The Cure.

Я грохнулся на спину, прямо на жесткие доски. В меня выстрелили из дробовика, но я мгновенно переродился. Музыка звучала в голове, звучала повсюду, и со мной вдруг случилось все самое лучшее.

Ева простила меня.

Я написал обо всем, что кипело, подобрав самые нужные слова.

Приятная щемящая тоска, нападающая с первыми сумерками, поведала мне обо всех прошлых жизнях.

И Ева полюбила меня.