Книга Минута до Бруклина, страница 51 – Марк Алонский

— А ты кто? — спросил он, не двинувшись с места.

Мы столкнулись взглядами. Глаза у усача были пронзительно-зеленые, прямо как у Евы. И усач (ее отец?), судя по выражению лица, пребывал в поганом расположении духа. Я растерялся от его вопроса.

— Привет, Салем! — из-за спины здоровяка послышался голос Евы. — Пап, это ко мне, мы вместе учимся.

«Папа» повернулся к дочери, и я смог увидеть ЕЕ. Ева показалась из-за угла коридора наполовину, но я — заметил, что она в длинной желтой футболке до середины бедра и босиком. Уголки губ Евы поднялись.

— Я сейчас оденусь, подождешь на улице?

— Да, конечно! — с готовностью отозвался я и поспешил вон из подъезда.

Перед тем как захлопнулась дверь, до меня донесся вопросительный бас: «А чего у него с затылком-то?»

Ждать, пока Ева оденется, мне пришлось не меньше получаса. Я то садился на скамейку у подъезда, то принимался ходить взад-вперед, и все никак не мог «проморгаться»: перед глазами стояла Ева в желтой футболке и с распущенными волосами. Я видел яснее реальности ее стройные длинные ноги, и это было невероятно сладостно и мучительно одновременно.

— Привет еще раз, — с улыбкой сказала Ева, выйдя из подъезда. — Прогуляемся?

— Да. — Я широченно улыбался в ответ, натягивая капюшон на голову.

Мы снова шли рядом, очень и даже слишком близко друг другу. Перед началом разговора я быстро и с жаром мысленно помолился, чтобы эта прогулка никогда не заканчивалась.

— Сегодня ты почитаешь свои стихи?

— Нет. Я тебе лучше как-нибудь сыграю. Читать песни — лишить их части смысла.

— Ты часто пишешь?

— Раньше — постоянно писал. Но из написанного совсем редко получается что-то стоящее. Вот это «стоящее» и становится песней, я потом к этому музыку пишу.

— А что сейчас?

— А сейчас вместо стихов и музыки у меня хорошо получается только кашель, — я даже наигранно закашлял, а потом чуть не подавился от серьезного взгляда Евы. — Что?

— Твой голос звучит хорошо. Ты вообще не выглядишь больным.

— Да, и…

— Ты же меня не обманываешь?

— Обманываю? Насчет чего?

— Что пишешь песни и музыку.

— Зачем мне это? Конечно, нет!

Мы остановились.

— Просто ты мне так ничего и не показал, — пожала плечами Ева, посмотрев в сторону.

Она выглядела так, словно я не стихи отказался читать, а действительно сильно ее обидел.

— Я покажу, обещаю!.. Слушай, ты сейчас меня ошарашила. Какой смысл мне тебе врать? Разве я смог бы поддержать вчерашний разговор о движущей силе тоски, если бы сам не испытывал подобного? — я совсем растерялся. — К тому же как можно не поддаться «уговорам» этой самой тоски? Когда она изводит тебя по вечерам, как тут не писать? Это все равно что прикрывать солнце ладонью.

Ева смотрела на меня искоса и с полуулыбкой. Я не понимал, что означает выражение ее лица, поэтому с жаром продолжал тираду, желая доказать, что ни за что не стал бы ее обманывать.

— Я правда очень хочу, чтобы ты не сомневалась в моих словах. Вот твой Бруклин натуральным образом зудит у тебя в голове. «Нарисуй меня!», «Нарисуй совершенным!». У меня та же история с рифмами. Строчки постоянно рифмуются, хочу я этого или нет. Они такие же требовательные, как и твой Бруклин. Они хотят, чтобы я передал их в точности, оформил в идеальную песню. И песня хочет быть услышанной, ей будет мало прозвучать в стихах, без музыки. Понимаешь?