Книга Минута до Бруклина, страница 238 – Марк Алонский

— Я уезжаю.

— Я так и подумала.

— Мне хотелось увидеть тебя на прощание.

Эмма подняла голову, и теперь уже я потупила взгляд. Пряча руки в карманах косухи, я нервно стискивала зажигалку и пачку сигарет.

— Спасибо, что пришла. Мне не хватало тебя.

Эмма сделала совсем крошечный шаг ко мне, и я тут же бросилась к ней и стиснула ее в объятиях. Слезы брызнули из моих глаз. Я вцепилась в спину Эммы, чувствуя, как она прижимается ко мне в ответ и дрожит от беззвучных слез.

Потом мы рассмеялись и принялись вытирать заплаканные лица.

— Ты оставишь мне свой адрес?

— Конечно. Он в кармане. — Я сняла с себя кожанку, вытащила оттуда сигареты и ключи и протянула ей. — Она же всегда тебе нравилась?

— Ева…

— Просто возьми на память обо мне. Ладно?

— Ладно.

Эмма приняла кожанку из моих рук и взглянула на надпись «МНЕ НЕ НРАВИТСЯ» так, словно видела ее впервые.

— Хочешь взамен эту кофту? Она, правда, не моя.

— Не хочу. Просто пиши мне почаще. А еще лучше — приезжай в гости!

— Может, лучше ты вернешься в Бруклин со своей выставкой?

— Обязательно вернусь.

Слезы продолжали душить меня, но я улыбалась так, что щеки сводило.

* * *

«Привет, Салем, это Ева.

Я хотела написать вторым предложением „как ты?“, потом хотела написать „как дела?“… Сейчас все буквы вдруг стали такими громоздкими.

„Как ты? Как дела?“ — звучит, действительно, просто ужасно. Хотя мне и правда очень интересно и то и другое.

Я отсекаю головы гидры (Бруклина). Каждый день они отрастают заново. Ко мне возвращаются память и эмоции, толчками, нескладно. Чаще я вообще ничего не испытываю или тоскую, но, когда через все это вдруг пробивается радость, мне начинает казаться, что чудо возможно.

Это мое первое письмо тебе, продвинувшееся дальше одного предложения. Сотня попыток до него напоминала все разы, когда я садилась рисовать без вдохновения. Тебе это знакомо? Так бывает с песнями? В такие моменты кажется, что ты ничего и никогда из себя не выдавишь, ни капли, даже если скрутишь свой талант как половую тряпку. Тут главное не сдаваться. Садиться пробовать в любом настроении. Сейчас, например, я пишу не в лучшем своем состоянии, зато голова наконец-то способна мыслить не только образами.

Сейчас в моей жизни нет ничего божественного, нет поиска совершенства. Есть только сигареты, завтрак, обед и ужин. Помутнения рассудка тоже нет, и каждый день я скучаю по выходам из реальности. Я рисую крыши Бруклина, но делаю это на автомате. Помимо них, я много чего начала рисовать. Людей, природу, вчера нарисовала планеты солнечной системы (наверняка не в том порядке).

Все случившееся со мной принесло разочарование и избавление. Иллюзорный идеал, зов Бруклина, минута, которая оставалась мне до совершенства, все это вдруг перестало иметь вес и быстро покрылось пылью. Бруклин составлял мое основание, был моим позвоночником. Он надломился с хрустом, и я не должна была подняться на ноги больше. Но вот что забавно! Природа не терпит пустоты, и я вдруг поняла, что отращиваю себе новое основание. Отращиваю позвоночник, как саламандра, оставшаяся без хвоста. Я медленно наполняюсь новыми смыслами, пусть пока и не до конца сформированными. Я хочу уверовать в эти новые цели, и пусть это будет не так сумасшедше, как было с Бруклином. Пусть это будет иначе. Иначе — не равняется „хуже“.