Книга Минута до Бруклина, страница 232 – Марк Алонский

Как я могла подвергнуть его такой боли? Как мог он стерпеть все это, не теряя надежды?

(он бросил тебя. он сбежал)

(и только ты виновата в этом. он слышал каждое слово, адресованное не только Тиму, адресованное всем вокруг)

(мог ли он остаться после услышанного? и что было бы тогда? я снова превратила бы его в безмолвного зрителя, отброшенного на задворки моей психопатии?)

(он говорил, что не забывал меня никогда. а что сейчас? забыл? отрекся? боже, почему мне так не безразлично, почему мне так не все равно, что хочется выть?)

И, рыдая, я снова бросалась к крышам. Раскладывала листы вокруг себя и не успокаивалась, пока белое не становилось серым, пока не оказывалась в собственноручно нарисованной клетке. Я пряталась там от воспоминаний о том, что, когда ОН уходил, я не сказала ни слова.

(почему Салем? почему именно ОН?)

(я никогда не достигну совершенства, если не поборю свою тоску по нему. господи, неужели я могу так тосковать, неужели это сдавливающее внутренности чувство — и есть светлое раскаяние?!)

Моя броня крепчала год от года. Мы возводили ее в тандеме с Бруклином. И оба боялись Салема, потому что чувствовали в нем что-то, угрожающее развеять прахом всю нашу выстраданную веру.

Так и случилось, когда Салем появился на пороге. Он был нежеланным вторженцем, но был самой жизнью. Мое сердце пропускало удары от его взглядов, а когда он касался меня, все мои силы уходили на то, чтобы сохранить лицо.

Сохранить лицо, боже. Для кого сохранить? Что и кому доказать?

Все, в чем я была уверена, моя собственная религия, моя логика, мой панцирь — все сдуло ветром, как если бы у всего этого никогда не было веса.

(я хочу Салема, но не заслуживаю его)

(если бы он вернулся, если бы только он вернулся, если бы только)

Я бросила поиски Ирис, но не бросила ночные скитания по темноте. Они стали моей исповедью, и если улица могла читать мои мысли, то знала все то, что я пыталась скрыть от Бруклина. Он находил меня и гнал домой, чтобы я снова посвятила себя ему. Или гнал туда, где толпа стояла стеной, чтобы я затерялась среди незнакомых людей, напилась до тупого равнодушия, рисковала своим телом и жизнью, чтобы выдернуть из всего этого крупицы вдохновения.

(он ушел, он бросил. как он посмел бросить меня? схватил бы за плечи, кричал, ругался, только бы не бросал… или вернулся бы вдруг, подарил свой самый презрительный взгляд, но остался)

(но не остался. остался только Бруклин. и твое море волнуется раз…)

(Салем мучился без тебя и рядом с тобой. чего бы ты хотела? продолжения пытки для него? разве не лучше вычеркнуть тебя из его жизни, подарив покой?)

(прости меня и спи спокойно, прости меня и смотри самые лучшие сны)

* * *

— Всяких ядовитых тварей в принципе больше там, где теплее. Мне отец объяснял, он физик.

— Как физика с ядами связана?

— Отец говорил, что чем теплее, тем быстрее реакции в организме. Быстрый метаболизм, быстрое накопление яда.

— Все равно непонятно, при чем тут физика. Но, кажется, надо убавить кондиционер. — Пак вскочил с места, принялся щелкать пультом. — Чтобы девчонки не были такими гадюками.

Все посмеялись. Я рассматривала свои исцарапанные и местами покрасневшие руки.

— Некоторым гадюкам даже криоконсервация не поможет, — прогнусавил Остин, прижимая к носу окровавленный платок.