Книга Минута до Бруклина, страница 198 – Марк Алонский

Евы отдышалась и выскользнула из моих объятий, улыбаясь. Я тоже улыбался, совершенно трезвый, но не способный найти в происходящем хоть немного реальности. Мы ходили по улицам, как в самом нежном бреду, не понимая, что с нами, и не желая понимать. Только разделять. Мы говорили, перепрыгивая с темы на тему, не доведя до логического конца ни одной мысли. Мы то вставали на месте, то куда-то целенаправленно шли, то снова принимались играть в догонялки, а дождь не переставал все это время.

Ева предлагала пойти домой, я соглашался, но через полчаса мы обнаруживали себя в парке, прячущимися под деревом. Я предлагал найти кафе, Ева соглашалась, и мы снова сбивались с пути, находились на набережной или сидящими на скамейке, и все это казалось абсолютно естественным и правильным.

Когда я замолкал и наступала очередь Евы рассказывать, я слушал ее так внимательно, словно от этого зависела моя жизнь, но все равно ничего не понимал. Я вслушивался в сказанное как в свои первые музыкальные записи, замерев всем естеством, но смысл ускользал от меня, так, словно мое сознание стало гладким, как шар, и смыслы не могли за него зацепиться. Я смотрел на Еву, на то, как она пыталась что-то сделать со своими мокрыми волосами, и сдерживался, чтобы не схватиться за сердце. Она была так красива, что сердце угрожало не вынести этой тяжести. Оно просило пощады, но просило лицемерно, потому что не хотело никаких поблажек. Я чувствовал, как оно бьется быстро, пропускает удары, словно бежит вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Я трепетал от каждого движения Евы, я постоянно перебивал ее, она не давала мне закончить ни одной истории. Мы смеялись, а когда дождь вдруг прекратился, сели рядом друг с другом молча. Слов больше не было.

Небо ненадолго посветлело, чтобы вскоре сгуститься сумерками. Воздух пах сырым асфальтом и свежестью. Я был так безумно счастлив, вглядываясь в бледное лицо Евы, что ощущал где-то совсем отдаленно, что от холода моя челюсть зашлась мелкой дрожью.

Еву тоже потряхивало, но она вглядывалась в меня в ответ, изучая, знакомясь заново, и ее улыбка была совершенно искренней и очаровательно размазанной, как будто приправленная бокалами шампанского.

— Нам нужно переодеться, — наконец сказала она.

— Да, — ответил я, по-прежнему не вынырнувший из зелени ее глаз.

— Давай купим тебе одежду. У тебя же нет ничего с собой?

— Нет, — сказал я, не отрывая взгляда.

Ева коротко рассмеялась, потом перестала улыбаться, так же глядя на меня, не в силах моргнуть. Ее лицо стало напряженным. Мы не могли разорвать этот контакт глаза в глаза, просто отвернув голову в другую сторону. Я залип, как залипают в свою первую приставку, я был просто не в силах оторваться. Этот непонятный магнетизм мог бы даже пугать, если бы не эйфория, качающая меня на своих волнах.

— Давай же, пойдем, — сказала Ева, делая попытку встать. — Салем, пойдем.

— Иду, — ответил я.

Никто из нас не шелохнулся.

Прилипшая улыбка покинула и мое лицо. Эйфория внутри меня плавно, но ощутимо трансформировалась во что-то тяжелое, неумолимое, инстинктивное, требующее действия. Требующее ЕЕ.

Ева не шевелилась, но я видел по ее глазам, что она тоже чувствует эту перемену.

Где-то недалеко завопили детские голоса, потом кто-то неудачно ударил по мячу, и он, было понятно по возмущенным возгласам, перелетел через дорогу. Рядом с нашей лавкой оказалась толпа детей, которые обращались с матом как с самой лучшей из всех существующих игрушек. Они так грязно и смешно ругались своими тонкими голосами, что развеяли наше с Евой оцепенение.