Книга Минута до Бруклина, страница 186 – Марк Алонский

Я поняла это потому, что в следующую секунду сама поймала щекой тяжелую ладонь Тима. Я испугалась звука удара, таким громким он был. Громким и унизительным.

Надорванный листок оказался у меня в руках. Держась за щеку, я смотрела на Тима горящими от переизбытка чувств глазами. Он стоял так же, смотрел, не моргая, держался за щеку. Его глаза заблестели влажным и чистым отчаянием. Самой яркой в его жизни болью. А я не могла перестать думать о том, каким незнакомым кажется его лицо, когда он не улыбается.

— Ты заслужила, — сказал Тим совсем тихо.

Я кивнула и приложила огромные усилия, чтобы разорвать контакт глаза в глаза. Это был очень сильный момент. Сильный по-плохому.

Всю дорогу до знакомой мне галереи я чувствовала пощечину на своем лице. Пятерня Тима осталась со мной на недолгую память.

Мне нельзя было останавливаться. Я должна была поделиться прозрением, должна была успеть. Я уже достаточно хорошо разбиралась в том, как работала моя психика, и знала, что за маниакальным эпизодом последует депрессивный. Мне просто нужно было успеть выпустить совершенство в этот мир.

Оставался час до закрытия, когда я вошла внутрь. Галерея пустовала без посетителей. Картины никто не разглядывал, и без своего наблюдателя они были не больше, чем просто холст и краски. Сегодня, кажется, была пятница, и многие любители искусства предпочитали коротать вечера в барах. Я с удовольствием присоединюсь к ним позже и напьюсь как в последний раз.

Выставочный зал был просторным и светлым. Темой выставки картин значились «Разговоры о счастье». Работы отражали что попало, кроме очевидного счастья. Мне они понравились, но не зацепили.

Некоторые подрамники пустовали. Я не сомневалась, что их освободила судьба специально для меня.

Напоследок постучавшись сердцем в рисунок, я оторвала его от груди и засунула в пустой подрамник. Я действовала быстро, боясь куда-то не успеть, что-то упустить.

(ты только подумай, моя первая выставка)

Бруклин оказался в центре выставочного зала. Я обняла себя за плечи и отошла дальше, чтобы окинуть свою работу взглядом посетителя галереи.

Она все еще была совершенной. Я проваливалась в нее, но чувствовала, что к ней крадется увядание, как первыми бороздами крадется старость к лицу прекраснейшей из женщин. Сердце мое сжалось от неверия и жалости.

Так не должно было быть.

В этот же миг какая-то сила вытолкнула меня в действительность, и черно-белые крыши, подмигнув напоследок упавшей звездой, стали просто черно-белыми крышами. Я не верила своим глазам.

(оно было здесь. только что. я видела, видела, чувствовала!)

Наваждение не просто испарилось, оно забрало с собой все хорошее, что успело расцвести во мне. Наваждение требовало с меня проценты.

Я снова была выжата. Мне было нечем расплачиваться. Я бы рухнула, как подкошенная, если бы не вдохнула новый морок полной грудью.

Теперь рисунок казался мне омерзительным. К нему жались две работы импрессионистов, на одной было лицо миловидной женщины, на другой — цветущий сад. На их фоне мой Бруклин казался узорами для обоев, нарисованными моей матерью.

Я вцепилась себе в волосы, в немом ужасе наблюдая, как Бруклин словно деградирует на моих глазах, а его гнилые крыши только и ждут ноги какого-нибудь любопытного мечтателя, чтобы рухнуть под его весом, развалиться на отсыревшие доски и источенные временем камни. Мои крыши гнили, чтобы никто не мог встретить с них ни одного рассвета.