Книга Минута до Бруклина, страница 108 – Марк Алонский

(«Эхолов» умудрился не попасть!)

Первый лагерь находил аргументы. Кричал, что злость и алкоголь может объединить людей, что эта смесь всегда отыщет врага. Да и вообще, под градусом люди могут еще не таких дел наворотить.

Второй лагерь упирался. Он говорил, что настоящая музыка может остановить сражение, не то что пьяных байкеров. «Эхолов» просто был недостаточно хорош для места больше, чем гараж Аарона.

(ТВОИ, Салем, песни, утонули в свисте, потому что заслужили это)

Первый лагерь заряжал в ружья новые аргументы. Второй лагерь рыл окопы. Я метался между ними как маятник, был вечным перебежчиком.

Я уворачивался от доказательств, как от пуль. Зашивал раны аккуратными цепочками аргументов в пользу нашей группы, хотя со стороны могло показаться, что я просто молча скитаюсь по лесу.

* * *

Сегодня, в новый день бесконечного сентября, зарядил жуткий ливень, когда ноги завели меня глубоко в лес. Начинало темнеть, дождевая завеса и раскаты грома заставили перейти на бег.

Я вымок до последней нитки, в кедах хлюпало, волосы прилипли к лицу. Окончательно растрепалась косичка, которую я не переплетал несколько недель.

Я бежал, и у меня поднималось настроение. Гром грохотал прямо над моей головой, а вспышки молнии ослепительно-прекрасно возникали на горизонте. От разбушевавшейся погоды мне становилось еще веселее.

Кривая борозда молнии озаряла все вокруг, включая наши спорящие лагеря. Из окопов показались белые флаги.

Я бежал с мыслью, что должен, наконец, заговорить с Ником. Мне было так легко под проливным дождем, я ощущал какое-то подлинное счастье, эмоцию невероятной силы и глубины. После стольких дней мучений я вдруг испытал радость, и это было так в новинку, как первое алкогольное опьянение.

Я бежал, и под дождем все казалось несущественным. Отъезд Евы, развал группы, планы на будущее — какое мне до всего этого дело? Сейчас я просто хотел поделиться частью своей радости с братом и был уверен, что обязательно застану его дома.

* * *

Я поднялся в комнату, оставляя за собой мокрые следы. Мое настроение сильно скакнуло вниз, когда я увидел раскрасневшееся пьяное лицо Доллис. Но всё-таки я ещё был весел.

Свет в комнате не горел. Я щелкнул выключателем и увидел, что Ник лежит в своей кровати лицом к стене. Я сразу же погасил свет.

— Ты уже спишь? — спросил я едва различимым шепотом.

Брат ничего не ответил. Я стянул с себя мокрые вещи и развесил их на стуле и спинке кровати.

— Я почему-то так и думал, что ты дома, — сказал я чуть громче.

Ник молчал. В темноте я едва различал его силуэт, он не шевелился. Я точно знал, что он не спит, потому что его дыхание было неестественно тихим и прерывистым.

Никогда раньше брат не игнорировал меня. Я понял, что его поведение — отместка за мое затянувшееся молчание.

— Игнорщик, — заметил я со смешком, надеясь получить в ответ хоть какую-то реакцию.

Ник не шевелился и продолжал разыгрывать спящего.

(не ты ли сам игнорировал его столько дней, Салем?)

— Извини меня, — громко сказал я, и Ник тут же выскочил из кровати.

Он так быстро приблизился, что я неловко шлепнулся задницей на свою постель. Даже в темноте мне было видно, что лицо брата перекошено от злости.

— Ты серьезно сейчас? Извинить тебя? Нафига было так поступать, скажи мне? У тебя совсем резьбу сорвало?!