Онлайн книга «Минута до Бруклина»
|
Кажется, Ник пытался заговорить со мной. Кажется, что Доллис заходила в комнату и недовольно вопила о порядке (или о его отсутствии). Все это сплелось в клубок и робко маячило где-то на задворках сознания. Прояснение настало только спустя три дня. Я все вспомнил и воспроизвел в правильном порядке. Первый свист раздался на первом куплете «Измени себе со мной». (Ларри, мы почти сыграли три песни, как ты и просил! раз-два-три, ха-ха!) Первый свист — спусковой крючок для толпы. Услышав его, я подумал, что это шальная пуля летит мне в голову. Зал взорвался. Я словно провалился в гудящий улей, гуляя по безлюдному полю. Воспоминания приходили рваными картинками. Я вспомнил раскрасневшиеся пьяные лица, сдвинутые брови, раскрытые в воплях рты. Рты кричали, чтобы мы убирались НАХЕР, чтобы мы НЕ ПОРТИЛИ вечер, чтобы дали НОРМАЛЬНО отдохнуть. Кажется, я еще пел, когда Аарон перестал играть. Вслед за ним оборвал бас Ник. Когда из музыки осталась только моя партия, я застыл, открыв рот. Мне НЕ ВЕРИЛОСЬ в происходящее. Люди в зале поднялись со стульев, приблизились к сцене. Они посылали нашу группу подальше, но смотрели только на меня. Лицо каждого было как маска для уродливого карнавала. Отовсюду раздались вопли: «У-у-у-у!» Громче выкрученного на полную мощность усилителя, громче громкого. Букву «у» придумали специально для унижения, не иначе. Ник потащил меня за сцену, схватив за локоть. Я что-то мычал про инструменты. (я действительно оставил гитару на сцене?) (если она до сих пор лежит там, разломанная надвое, облитая пивом, то я бы лег рядом с ней) Следующее воспоминание было ярче прочих. Я помню, что повернулся к толпе спиной, когда рядом со мной разбилась стеклянная пепельница. Грохот на мгновение остановил крики «у-у», потонув в них так же, как сейчас я тонул в этих вязких эпизодах. Когда мы с Ником и Аароном скрылись за ширмой, я почув-ствовал целлофановый пакет у себя на голове. Теперь я лежал в кровати и не знал, для чего мне дальше жить. Я и раньше не знал! До Евы и группы во всем этом не было никакого смысла. Какая невыносимо горькая насмешка (чья?) — наполнить мою жалкую жизнь событиями и целями, чтобы схлопнуть все вмиг. (да я даже привыкнуть к этому не успел) Я лежал, отвернувшись к стенке, сверлил взглядом трещины краски, находя в них очертания животных и предметов. Представлял, что буду жить как раньше, на чердаке, вспоминая все то, что было в моих руках почти целый год. Я заранее знал, что эти мысли будут разрывать меня куда сильнее, чем просто бестелесные фантазии. * * * Через неделю я решил вытащить себя. Если не из депрессии, то хотя бы из кровати. Ник больше не пытался заговорить со мной и часто не ночевал дома. Я стал часами гулять по лесу, приводя рассудок в норму. Существование чердака я упорно игнорировал, хотя он наверняка очень ждал, когда я поднимусь. Я не мог думать о Еве. Она ничего не знала о моем убогом выступлении, но я считал, что подвел ее. Мне было стыдно мечтать о ней, стыдно звать ее по имени даже мысленно. Я, освистанный толпой, я, с целлофановым пакетом на голове, я не заслуживал чего-то хорошего. Не заслуживал думать о НЕЙ. * * * Когда я стал гореть от стыда чуть меньше, внутри меня вступили в словесную перепалку два лагеря. Один заявлял, что причина провала «Эхолова» — аудитория. Мы просто играли перед пьяными байкерами, которые не были настроены слушать депрессивный рок. Другая сторона лагеря вопила, что отыгранные песни не были настолько депрессивными. И что невозможно не попасть хорошей музыкой хоть в одного слушателя в таком большом скоплении людей. |