Книга Школа. Питер. Любовь, страница 115 – Саша Керн

— Сама идиотка!.. – обругала я Колосовскую.

— И ещё она сказала, что ей не хочется больше врать. И с Максом она поговорит ещё до возвращения, но вряд ли это что-то изменит между ними. Колосовская сказала, что чувствует, как он отдалился, и это не то, чего она хотела.

На последний день поездки в Петербург у нас была запланирована экскурсия в Петропавловскую крепость. Там находился музей истории, а ещё казематы, где отбывали свой срок декабристы, которые бунтовали против сложившейся в то время системы.

Автобус забрал нас из хостела, и, пока мы ехали, стояла какая-то непривычная тишина. Конечно, кто-то шептался друг с другом, но никакого веселья, как в предыдущие дни, не ощущалось. Слишком много было недосказанностей, вопросительных взглядов, которые я ловила на себе, всё это давило на нас и тянулось следом, как скользкая тень.

— Трубецкой бастион перестроили под тюремное здание для содержания политических заключённых. На двух этажах разместились шестьдесят девять одиночных камер и два карцера… – монотонно бубнил худощавый мужчина-экскурсовод, предлагая нам заглянуть в решётчатое окошко в двери, закрывающей камеру.

Фролов молча шагал за мной, будто хотел что-то сказать, но никак не решался, и это ужасно бесило. Вообще, бесило и его присутствие, и его это молчание, и невозможность поговорить с Максом, который держался на расстоянии, но по взглядам я замечала, что он недоволен всем, что произошло. Я даже попыталась ему написать сообщение, но здесь, внизу, не работала связь.

Мы шли по коридору, слушая про то, что декабристы сидели здесь в одиночных камерах и переговаривались стуком, чтобы не сойти с ума и не чувствовать себя одинокими. Я разглядывала эти каменные колодцы и размышляла о том, что мы все тоже будто в камерах. Каждый заперт в камере своих мыслей и переживаний, и только иногда кто-то пробивается сквозь эти шумовые стены, но не всех мы впускаем.

— Ребята, – позвала нас мама Артёма, когда экскурсовод наконец-то объявил, что он закончил и у нас есть свободное время, чтобы ещё раз осмотреть экспозицию. – Галина Николаевна пишет, что останется в больнице на несколько дней. С ней всё хорошо.

Я шумно выдохнула, будто задерживала дыхание со вчерашнего дня, но тут же сама не поняла, как это вырвалось у меня. Сделала шаг и спросила:

— А можно к ней поехать? Вдруг ей что-то нужно отвезти? Или купить?

Мама Артёма посмотрела внимательно на меня, переглянулась со второй родительницей и ответила:

— Хорошо. Мы всё подготовим, купим, что нужно. Только кого-то нужно взять в помощники.

— Я, – тут же вскинул руку Фролов. – Я могу помочь Полине. И вместе мы не заблудимся.

Посмотрев на Даню, я заметила в его взгляде столько решимости, что даже разозлилась. Почему он раньше с таким рвением не пытался поговорить или выяснить всё? Почему сейчас, когда я сама созналась в нашей с Максом лжи?

Отвернувшись, я хотела спросить у Кравцова, не хотел бы он поехать со мной, но Макс что-то объяснял Марку, направляясь в одну из камер – кажется, они собирались фотографироваться в этих казематах. Значит, ему было всё равно? Или он опять делал вид, что ничего не происходит?

Всплеснув руками, я подошла к маме Артёма и стала расспрашивать, где находится больница и как до неё добраться, чем я ещё могу помочь и когда лучше поехать. После обеда мы с Фроловым уже стояли на остановке, дожидаясь автобуса до больницы. От хостела до автобусной остановки мы практически не проронили ни слова – Даня только попросил взять пакеты с вещами, а потом спросил, долго ли нам ехать. И вот теперь мы переминались в молчании с ноги на ногу, пока транспорт не приехал.