Книга Соседи. Книга 1, страница 114 – Катерина Драгомирова

Зачем? Потому что, глядя на эти лица и чувствуя себя на подъеме, как это всегда и бывает в такие мгновения, вдруг осознал, что совсем скоро все останется в прошлом. Никто больше не будет драть глотки, умоляя исполнить что-то только из его «репертуара». Никто не будет топать и хлопать, как заведенный. Сотни, а то и тысячи людей больше не будут вместе с ним петь. А он не будет для них играть.

Потому что захотел запомнить момент. Так нестерпимо вдруг захотел, что не думал о том, как будут звучать неразработанные после долгого покоя связки. Вроде нормально, могло быть и хуже.

Правда, много чего потом от Аньки выслушать пришлось. «Егор, ну ты видел?! Ты же своими глазами все видел, Егор!» «Куда ты намылился? О нас не думаешь, о них подумай, ты им их маленькие сердечки разобьешь. Они же не на меня, они на тебя ходят!» «Егор, о себе подумай! Что ты потом делать будешь? Как ты сам без этого всего будешь жить?» А то он сам себя не спрашивает, как без этого жить будет… А то не помнит, как жил. Прям только-только начавшую образовываться на ране корку Анька сковыривает. Снова и снова, с завидным упорством.

Море волнуется – раз.

Зачем? Потому что Игорек с запланированным последним номером в этом состоянии не справился бы, и это факт, не вызывающий сомнений. И так временами сбивался, а тот бешеный ритм, который необходимо было выдерживать на протяжении всей песни, окончательно не протрезвевший после травы барабанщик запорол бы на первом же куплете. И после этого Аня что-то еще собирается доказывать? В чем-то убеждать?

Море волнуется – два.

Зачем? Потому что песня, которую они просили, по-живому режет, проворачивает внутренности через мясорубку, каждый раз – как в первый. На «Агату Кристи» Егор всегда найдет в себе необходимой искренности, в ней он рождается и в ней же каждый раз умирает. Это его манифест, его гимн одиночеству. Его проверенный способ проорать миру, всем этим людям в лицо правду о себе, прикрывшись чужими стихами. А Анька – Анька чувствует.

Море волнуется – три.

Потому что не мог избавиться от ощущения, что из тысячи пар обрамленных густыми ресницами глаз без слепого обожания смотрит на него и что-то видит чуть ли не единственная. Васильковая. Зачем Стриж ее сюда привел – хрен знает, ну ладно. Правда, это довольно сильно отвлекало, взгляд то и дело к ним возвращался. Посмотреть захотелось, что именно она там видит-то? Что будет? Лучше бы, может, не проверял. Пугает обнаруженное до чертиков. Потому что, несмотря на все к себе увещевания, несмотря на железобетонные аргументы, в душе набирает силу надежда, а надежды опасны тем, что имеют свойство рушиться. С высоты падать больнее.

Странно это все и не нравится ему тем, что… нравится. Странно было видеть человека из твоей обычной жизни в совсем другой, но тоже твоей. Странно нехотя признаваться себе в том, что если бы не Стриж с его желанием непременно продемонстрировать своему «бро», что своего таки добился, к теплым ощущениям не добавилось бы примесей. Странно, зачем пытаться анализировать ее на Стрижа невыразительную реакцию и собственные эмоции? Как дернулось нутро, почувствовалось просто прекрасно. Как завелся с пол-оборота, ощутилось просто прекрасно. Да уж, вся эта картина – лишнее подтверждение догадке о том, что Стрижову уж если что в голову взбредет, так с концами. Ну окей, а потом, дальше что? Дальше ясно что. Постель, а потом: «До свидания, иди к черту». Как обычно. Сам такой.