Книга Соседи. Книга 2, страница 53 – Катерина Драгомирова

Повисла долгая, тяжелая пауза. Уля ощущала себя в плотной вате, к горлу подкатила тошнота. И приемную мать он потерял. «Ее не хватает». Какая страшная судьба… Воображение рисовало молодого парня, лежащего на кровати в темной комнате и глядящего в потолок. А телефон его наверняка валялся где-то рядом в режиме аудиозаписи. Наверное, его потолок кружится… Ее – кружился. Ее потолок на нее падал.

— У нас вообще было классно. Только попробуй пасть свою [поганую?] разинуть. Будешь горячий чай хлебать прямо из ладоней…… Голышом на стуле посреди столовки, да-а-а… Или в одних трусах на мороз…… Или в кладовке с крысами ночь посидишь. У нас там крысы знаешь, какие были? М-м-м… Ненавижу…… Крыс…… Одного пацана однажды в [мешке?] вынесли в лес… Тре-е-еш… Ты сама этого захотела…… Текучка воспиталок была постоянная: сегодня одна, завтра вторая, мы прямо подсознательно понимали, что даже если вдруг добрая, привязываться нельзя – уйдет. Не выдержит и уйдет…… Я им в глаза старался не смотреть.

— Один раз все-таки поверил и привязался. Была там одна нянечка, даже имя ее помню – Зульфия…… Хм… Вот она меня почему-то среди всех выделяла. Могла по голове погладить, на руки взять… – мертвый голос внезапно дал дрожи, послышался протяжный, шумный выдох. И еще один. – Тебе, может, смешно или дико это слышать, ты к такому привычная, а мы ничего этого… Ну и вот… В общем… В общем… На хрена ты это устроила, Алис, а?.. – простонал Том. – Она стала говорить, что к себе меня возьмет [буду жить с ней?]. Мне тогда четыре было, я уши развесил, даже мамой стал ее называть, привязался как щенок, ждал ее, как мать родную не ждал. Каждому слову верил. Первый и последний раз там «мама» у меня была. В общем, вселила в меня надежду эту… Что… А потом сказала, что…… Не может взять, потому что у самой трое, четвертого ждет и совсем тесно будет. И уволилась. И не пришла больше…… Не вернулась за мной…… В общем, вот так. Как-то……… Кстати, читать меня она учила. Увидела интерес к книжкам…… Читать мне нравилось: можно было спрятаться от реального мира в совсем другом. Светлом. Добром. Что бывает свет и добро, я оттуда узнал.

— Помню, как к комиссиям готовились – драили всем составом весь детдом: полы, стены, окна, двери [унитазы?]…… Потолки только не драили – не дотягивались. В ледяной воде. У нас там другой и не было. Еле тепленькая или лед…… Из всех щелей дуло, холодно было пипец, особенно зимой. Газетами затыкали. Всегда в тряпье, как [цыганята?] какие-то, а как большие дяди или потенциальные родители приходили, так рожи наши чумазые отмывали, одевали…… Даже обувь выдавали новую, почти по размеру. Девчонкам косички заплетали такие тугие, аж глаза у них слезились. И смотры устраивали…… Они приходили, а мы блестели перед ними начищенными физиономиями, как пятаки. Я это все не любил. Они там сватали всех. Почти…… Кроме меня…… Про меня прямо говорили, что я подкидыш и черт знает, какие у меня там гены и болезни. «Вы же понимаете…» – слабо передразнил Том кого-то.

Его голос, еле слышный, вновь стал ровным: в нем снова звучало полное смирение и принятие. Выровнялось дыхание. Этот монотонный монолог Уля слушала с закрытыми глазами, грудную клетку разрывало, слезы текли ручьем, она не могла их остановить. Кап-кап. Ей казалось, что, должно быть, он истерзан, раз говорит о таких жутких вещах с таким пугающим равнодушием. Лишь иногда из него пробивалось и становилось понятно, что боль жива.