Книга Ассасин 1: миссия в Сараево, страница 12 – Алим Тыналин

Дверь закрылась, оставив в воздухе запах табака и ощущение, что настоящая проверка моих способностей только начинается. Я быстро освоился в этом мире будущего и надеялся, что мне удастся все также хорошо играть новую роль.

Вечером накануне выписки ко мне пришел полковой лекарь, пожилой штабс-капитан Поляков с седой бородкой и добрыми глазами за круглыми очками. Он методично ощупал мою голову, заглянул в глаза с помощью маленького зеркальца, постучал молоточком по коленям.

— Удивительно, поручик, — пробормотал он, записывая что-то в толстую тетрадь. — Три дня назад я опасался за ваш рассудок, а сегодня вы здоровее многих, кто вообще не падал с лошади. Природа великая целительница, но иногда она превосходит даже саму себя.

— Значит, завтра я свободен, Иван Петрович?

— Свободны, свободны. Только не переусердствуйте в первые дни. Голова не чугунный котелок, требует бережного обращения.

Когда доктор ушел, появилась Анна Петровна. Она поставила поднос на прикроватный столик и принялась раскладывать склянки с различными лекарствами.

Темную бутылочку с настойкой валерианы для успокоения нервов, пузырек с камфорным спиртом для растираний, порошок хинина в бумажном пакетике от лихорадки, и маленький флакон с нашатырным спиртом на случай обморока. Рядом лежала баночка с ихтиоловой мазью и склянка с касторовым маслом. Все это было привычным арсеналом военного лазарета, где полагались на проверенные временем средства.

— Завтра утром вас переведут обратно в казарму, господин поручик, — сказала она, не поднимая глаз. — Там будет совсем другая жизнь. Не то что в нашем тихом лазарете.

— Анна Петровна, вы говорите так, словно я отправляюсь на каторгу, а не возвращаюсь к товарищам.

Она подняла голову, и я увидел в ее глазах что-то похожее на сожаление.

— Просто… за эти дни вы оказались не таким, как обычно бываете офицеры. Тише, спокойнее. Не требуете особого обхождения. — Она смутилась собственной откровенности. — Прошу прощения, не мое дело рассуждать.

— Ничего страшного. Спасибо вам за заботу, Анна Петровна.

Она кивнула и поспешно удалилась, оставив меня размышлять о том, как изменила меня травма в глазах окружающих.

Ночь в лазарете прошла тревожно. Сон то приходил, то отступал, оставляя меня наедине с хаосом чужих воспоминаний. К утру я окончательно проснулся от звуков, доносящихся через окно: топота сапог по мостовой, ржания лошадей, команд караульных. Большой гарнизон просыпался, начинался новый день службы.

В семь утра Анна Петровна принесла последний завтрак в лазарете — стакан чая в подстаканнике с двуглавым орлом, белую булку и масло на фарфоровой тарелочке.

— Через час за вами придут, господин поручик, — сказала она, ставя поднос на прикроватный столик. — Все документы готовы, можете собирать вещи.

Я неторопливо позавтракал, уложил в небольшой саквояж свои немногочисленные принадлежности: запасное белье, туалетные принадлежности, несколько книг, которые принес из казармы еще до травмы. Память Бурного услужливо подсказывала, что именно должно быть среди его вещей.

Ровно в восемь утра в дверь постучали. Вошел молодой солдат в серой гимнастерке с красными погонами, на которых поблескивали медные пуговицы. Лицо крестьянского паренька, должно быть, из какой-нибудь тульской деревни.