Книга Миссия в Сараево, страница 101 – Алим Тыналин

Я толкнул дверь, зашел внутрь.

Воздух густой, пропитанный табачным дымом и запахом ракии. Низкий потолок, закопченные балки.

Столы деревянные, грубо сколоченные, за ними сидели мужчины, портовые рабочие, грузчики, мелкие торговцы. Одеты просто, лица загорелые, обветренные. Громко говорили, смеялись, стучали кружками по столам.

Я прошел к дальнему углу, сел за свободный стол спиной к стене. Отсюда видно весь зал и дверь.

Подошел хозяин, полный серб с кучерявой бородой, в засаленном фартуке.

— Что будете?

— Ракию. И чего-нибудь поесть.

— Есть чевапчичи. Свежие, только что с жаровни.

— Давайте.

Хозяин кивнул, ушел. Вернулся через минуту с графином и стаканом. Поставил на стол, налил. Я отпил, ракия оказалась крепкая, обжигающая, как самогон.

Осмотрел зал. За столами человек двадцать, может, больше. Большинство уже пьяные, лица красные, громко кричат, перебивая друг друга. Двое играли в карты у окна, небольшими ставками, несколько монет лежали перед ними на столе. Еще трое в углу спорили о чем-то, размахивали руками.

Я искал глазами Милутиновича. Крепкий мужик, широкие плечи, темная борода, шрам на левой щеке. Так его описывала Елена.

Нашел его почти сразу.

Он сидел за столом у стены, напротив входа. Широкоплечий, массивный, лет тридцати с небольшим. Борода густая, черная, закрывала половину лица. Шрам шел от виска до уголка рта, старый, бледный, заметный даже в тусклом свете. Одет просто, темная рубашка, расстегнутая у ворота, жилет, потертые брюки.

За столом с ним сидели еще двое, один худой, с длинными усами, второй полный, лысеющий. На столе графин ракии, почти пустой. Милутинович наливал ракию в стакан, выпивал залпом, затем стучал стаканом по столу.

Голос у него хриплый, грубый. Он ругался матом. Смеялся, показывая желтые зубы.

Я достал из кармана газету, развернул, сделал вид, что читаю. На самом деле смотрел поверх края, наблюдал.

Хозяин принес чевапчичи, горячие, дымящиеся, пахли мясом и луком. Я ел медленно, не торопясь. Пил ракию маленькими глотками. Смотрел на Милутиновича.

Он продолжал много пить. Графин опустел, он заказал еще. Хозяин принес полный. Милутинович налил себе, своим спутникам. Выпили. Налил снова.

Через полчаса второй графин наполовину опустел. Милутинович говорил еще громче, слова выговаривал невнятно. Смеялся без причины. Один из его спутников, худой с усами, встал, пошатываясь, вышел. Не вернулся.

Остался только полный лысый. Они продолжали пить вдвоем.

Я допил свою ракию, заказал еще стакан. Хозяин принес, я налил немного, пригубил. Продолжал наблюдать.

К одиннадцати часам Милутинович был сильно пьян. Лицо красное, глаза мутные. Говорил медленно, запинаясь. Второй спутник, лысый, тоже опьянел, но меньше. Положил голову на стол, закрыл глаза.

Милутинович допил свой стакан, встал. Пошатнулся, схватился за край стола. Постоял, выпрямился. Бросил на стол несколько монет, за выпивку. Пошел к выходу, шатаясь, задевая столы.

Я подождал. Досчитал до тридцати. Потом встал, положил на стол монеты за свой ужин и ракию. Вышел следом.

На улице темно. Фонари горели редко, между ними большие темные промежутки. Пахло рекой, водой, тиной, рыбой. Дунай шумел где-то близко, слышно, как волны бьются о причал.

Милутинович шел вперед, по узкой улице вдоль реки. Шатался, останавливался, держался за стены домов и заборы. Шел медленно.