Онлайн книга «Королевская кровь. Книга 5»
|
— Выкупил в Лесовине, — проговорил он, касаясь еще одной татуировки под левой грудью. — Летящий сокол? — Набила под грудью на втором курсе. Как еще одно напоминание себе о том, кто я. Погладил и этот рисунок. Коснулся халата — и он с мягким шелестом лег на пол. — Люк… — Тссс…тише… В глазах ее ужас и странное предвкушение. А его руки все ниже — исследуют, гладят, играют. — Не смотри. Она закусила губу, прижимая ладонь справа к низу живота, почти над лобком. — Не буду, если не хочешь. Наконец-то коснуться губами груди, попробовать, ощутить, вспомнить ее вкус. Наконец-то обнять, прижать к себе — чтобы уже не вырвалась, — впечатать ладонь в ягодицы, вжаться в нее. И никого и ничего на целом свете, кроме снежной грозы вокруг них. Никого и ничего, что бы помешало ему. Подняться выше, найти ее губы, впиться в них — самые желанные на Туре и во всей Вселенной, вжать ее в стекло — вокруг нее ореолом разлились ломаные линии разбегающихся молний, закололи его острым льдом — помни, кто сейчас с тобой, помни, кто она! Больно и до дикости возбуждающе, до тьмы, поднимающейся из самых глубин тела, до хрипа и сжимающихся на запястьях пальцев — не отпущу, ни за что, никогда. Марина вдруг отвернула голову, с каким-то отчаянием толкнула его в плечо — он шагнул назад, тяжело дыша, готовый уложить ее тут же, у стены — и медленно, глядя ему в глаза, отняла руку от живота. И он опустил взгляд и замер, заметив, как дрожит она, сжав в кулаке жемчужную нить. Там, на тонкой коже над тазовой косточкой было выбито его имя, стилизованное под извивающегося кольцами, поднявшего голову змей. И не узнать свой почерк было невозможно — выглядела татуировка так, будто он взял острое перо и вырезал на Марине свое клеймо. Lucas. Змей атакующий. Прокричи она свое признание — и то оно не произвело бы такого эффекта. Он коснулся рисунка пальцем, повторяя движение руки при росписи, вздохнул, тряхнул головой, ослепленный вскипевшим желанием, притянул ее к себе за жемчужную нить, как за ошейник — она спрятала лицо у него на плече — подхватил под ягодицы, и понес к кровати. Марина, Марина… Ты сама отдала себя мне в руки — и я не пожалею тебя. Горячие губы на солоноватой от изнеможения коже — жемчуг мешает, и ты рвешь его под грохот громовых раскатов. Я не прошу жалости. Только касайся меня вот так, обжигай темными глазами, царапай щетиной, сжимай, хрипя, как зверь. Только не останавливайся. Грудь — покрасневшая, набухшая, ноющая — а тело тяжелое сверху, и пальцы жадны, и губы неистовы, и снова и снова терзают тебя. У тебя ведь никого не было? Скажи мне! Скажи… Болезненный и злой женский укус в шею — и сдавленное ревнивое рычание, и пальцы там, где все уже влажно и горячо. И ее растерянный, ошалевший от удовольствия взгляд, когда она прекращает вздрагивать и выгибаться. Скажи! Не… было… никого… Свирепая, бессмысленная радость — не ты ли растрачивал себя, тебе ли требовать того, что требуешь? И нежность — насколько ты еще вообще способен на нее — потому что от одного ее низкого голоса, шепчущего что-то отрывистое, от бесстыдно торчащих вверх сосков, от атакующего змея под губами голову сносит напрочь. Она, как миллионы покоренных женщин до нее, ложится на спину, вытягивает руки над головой и приоткрывает губы, и разводит бедра, и выстанывает мужское имя — сейчас это твое имя — Люк, Лююююк, — и кажется, что за одной ею ты охотился всю жизнь, одну ее искал во всех остальных. Приподнимается, царапает ногтями черные простыни — потому что наконец-то ты в ней, и никакой крик и мольбы не могут остановить тебя. |