Книга Роковая Роксана, страница 15 – Ната Лакомка

— Простите, - сказал он виновато и взялся за подоконник, приникая к нему лицом. – Вы же знаете, зачем я здесь. Я не могу жить без вас, Роксана.

— Не говорите глупостей, - ответила я ему шёпотом и оглянулась на Стеллу – не разбудили ли мы её. – И отправляйтесь домой, пока матушка вас не хватилась.

— Вот не надо о матушке, - насупился он. – Я же сказал вам, что мне безразлично мнение семьи по этому поводу. Я люблю вас и…

— Эмиль, - перебила я его решительно. – Вы моложе меня на семь лет. Я вам если не в матери гожусь, то в старшие сёстры. Я уже сто раз вам говорила, что между нами ничего не произойдёт, даже если ваши уважаемые родители не будут против. Поэтому идите домой и не портите мои цветы.

— Разница в возрасте для меня ничего не значит, - пылко заверил он.

— Зато для меня значит, - отрезала я, нашаривая на столе кресало и кремень. – Уходите, прошу вас. Иначе вынуждена буду позвать сторожа. И вас выставят отсюда, как вора.

— Как бы я хотел быть вором, что украдёт ваше сердце! – выпалил он.

Я как раз зажгла свечу и в её свете разглядела восторженную юную и чумазую физиономию в обрамлении взлохмаченных волос.

— Боже, какой вы ещё ребёнок, - вздохнула я, потерев виски. – У меня голова разболелась. Спокойной ночи.

— Никакой я не ребёнок! – обиделся он. – И если бы вы позволили, я бы вам это доказал.

— Но я не хочу позволять, - я старалась говорить терпеливо, но терпения оставалось всё меньше. – Прошу вас разрешить мне жить жизнью по моему выбору.

— Но эта жизнь – она не для вас! – он жадно пожирал меня глазами. – Я увезу вас из этого противного городка… Покажу вам мир… Слышите? Соловей поёт…

В саду, и правда, завёл свою трепетную песню соловей. И я подумала, что всё могло быть очень романтичным на первый взгляд – ночь, соловьиное пенье, преданный поклонник у моего окна… Но это было бы обманом. Вернее, всё это было обманом.

— Эмиль, идите домой, - снова сказала я. – Или послушайте соловьёв с особой вашего возраста. Всё, я закрываю окно.

Я закрыла раму, несмотря на его протесты, и увидела, как он уныло побрёл в сторону калитки, оглядываясь через шаг. Для верности я опустила ещё и штору, чтобы у него не оставалось никаких иллюзий.

— Глупый мальчишка, - сказала я в сердцах, и сразу услышала хихиканье со стороны постели Стеллы. – Не спишь? – я снова занялась письмами.

— «Я хотел быть вором, чтобы украсть ваше сердце!», - повторила, передразнивая Стелла. – Ты такая жестокая, сестрёнка. Он тебе про любовь, а ты – «глупый мальчишка»! – и она опять захихикала.

— Подслушивать нехорошо, - равнодушно сказала я, вскрывая очередной конверт.

— Ой, вы как будто ото всех прятались! – Стелла сбросила халат на пол и забралась под одеяло. – Ну всё, открывай окошко. Этот приставала ушёл, а я намерена слушать соловьёв всю ночь.

Я подняла штору и открыла окно, и в комнату влилась нежная песня ночного певца-соловья. Я смотрела в темноту сада, и как бы ни пыталась убедить себя, что довольна своей жизнью, и мне грех на что-то жаловаться, но сердце всё равно сладко и печально дрожало, и губы дрожали и горели, и ещё хотелось поплакать. А Стелла уже сладко спала, уткнувшись в подушку.

На следующее утро, когда наша семья собралась за завтраком, мама нашла меня слишком бледной. Я промолчала, зато Стелла не смогла удержаться и сказала, невинно хлопая глазами: