Книга Олений колодец, страница 120 – Наталья Веселова

Теперь хотелось просто лежать и не шевелиться… Сон упал на нее мгновенно, словно набросив толстое черное одеяло.

А ближе к вечеру, все еще одна в комнате, – благо после вчерашней спасительной грозы злая жара так и не вернулась, и никто не торопился под крышу, – она лежала, закинув руки за голову, и думала страшную думу… Оля точно знала теперь, словно кто-то печальный и мудрый подсказал ей на ухо, что мама в глубине души – в такой глуби, куда и сама не рисковала заглядывать – понимала, что дочь не солгала ей по телефону и действительно находится в Петербурге. Только поверить в это – означало признать, что все навсегда изменилось, и ее незадачливая девочка, у которой жизнь не сложилась, теперь не прозрачна до донышка, как бывала всегда. Она больше не станет доверчиво поверять маме свои нехитрые маленькие тайны, не заплачет у нее на груди, ища утешения, – они теперь не одно целое, раз дочь решилась скрыть свое такое важное решение – и вообще уехать куда-то без спросу по тайному делу. Гораздо проще и надежней, зажмурив глаза, упрямо убеждать себя, что глупышка-дочка по-дурацки пошутила – и заслуживает порицания – только и всего. Петербург каким-то образом невыгоден маме, потому что, допустив, что Оля сейчас там без нее, она признает, что случилось ужасное: она потеряла влияние на своего беззащитного перед всеми ужасами мира Бэмби, упустила дитя из своих любящих, хранящих и ограждающих рук…

И, последовательно продумав все это, чувствуя несущийся по спине легкий озноб восторга, на пути к еще утром замеченному антикварному салону, Оля встала спиной к восхитительному, белоснежному, как лебедь в звездной короне, Троицкому собору, сделала селфи на его фоне и отправила маме. А потом снова выключила телефон. Она сожгла мосты. Осталось продать золотую монету – и можно отправляться знакомиться с этим великим, исполненным тайн городом.

Войдя в салон – о ее приходе деликатно возвестил медный колокольчик над головой, – она сразу увидела двух замечательных петербуржцев. Один, похожий на поджарую русскую борзую, – тот, что стоял за прилавком, где оценивали сдаваемые изделия, – имел настолько благородную внешность, что его можно было принять за вельможу самых голубых кровей, – и Оля немедленно преисполнилась искренним к нему доверием. Как он, должно быть, знал и любил свое дело!

Другой, высокий зрелый мужчина, стильно стриженный «под пажа», нежно касался большой длиннопалой рукой милых дамских безделушек, выставленных на застеленном сукном столе, – и был неуловимо, словно случайно, изящен; почувствовав на себе Олин взгляд, он повернул к ней, казалось бы, некрасивое и неправильное, но необычайно выразительное лицо и коротко улыбнулся уголками рта. Но Оля все не отводила глаза от этого человека – не потому, что он уж очень сильно ей понравился, а по другой, гораздо более веской причине: она вдруг осознала, что именно видит, а не чувствует, светлое золото его волос и темное – больших заинтересованных глаз, бледно-кофейный цвет элегантной рубашки… И ткань на столе, где лежала его артистическая рука, уже сделалась темно-зеленой, а собственное платье – ярко голубым, и одна за другой вспыхивали вокруг добрые краски мира.