Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
И грохочущей судьбоносной зимой, во время тяжелых боев за Ленинград, когда только что прорвали ненавистную блокаду, его, раненого, действительно внесли на носилках в лазарет, как она и мечтала. С лицом цвета сухой земли и в насквозь мокром от крови ватнике. Полуторку накрыло бомбой, водителя изрешетило осколками. Он, как все думали, умирал – но парадоксально находился в полном сознании, блуждающий взгляд разом выцветших, уже смертной пеленой подернутых глаз словно искал кого-то среди снующих белых халатов. Не соображая, что делает, Валерка упала на колени перед носилками, не в силах и слова вымолвить, – да и что она могла сказать, девчонка, взрослому человеку? Но он вдруг разлепил голубоватые, как из растрескавшейся глины вылепленные губы и попросил чуть слышно: «Поцелуй меня… Не так страшно будет…» Девочка наклонилась и прижалась к его ледяному рту своими дрожащими от ужаса, но обжигающими губами, оторвалась – и задохнулась от счастья и боли. И он едва приметно улыбнулся – казалось, даже потеплел цвет лица и синей стали глаза, будто подснежники глянули из-под серого льда. «Не забуду… Жив останусь – найду… Что бы ни было…» – несмотря на абсолютный трагизм ситуации, убедительно прошептал Женька, но два санитара шустро подхватили носилки и поволокли в операционную. Через два часа, поражаясь невероятной живучести жестоко покромсанного сержанта, его отправили в тыл, и о судьбе этого разом перевернувшего ее унылую девичью жизнь яркого человека Валерка ничего не знала следующие двадцать лет. До сегодняшнего дня, когда он вдруг оказался на встрече однополчан, найденный и приглашенный одним из них – бывшим старшим техником, а ныне гордым капитаном ленинградского речного трамвайчика… С Победы прошло девятнадцать лет; с того дня, когда мраморно-белого, не отошедшего от хлороформа предварительно полупрооперированного Женьку на ее глазах погрузили в машину с другими тяжелоранеными, – двадцать с половиной. А он остался все таким же бесспорным красавцем, только обрел дополнительную, неотразимую мужественность: нимало не потускнели глаза цвета морского прибоя, зато четче и резче стали черты замечательно правильного лица, будто созданного вдохновенным скульптором Возрождения, раздались вширь плечи, движения утратили юношескую прыть, зато обрели мужскую основательность… Бравый капитан плавающего трамвая, вырядившийся по такому случаю в белый китель с погонами, померк в глазах сорокалетних огрузневших женщин, когда-то оставивших свое здоровье и красоту на тяжелой и в основном неблагодарной службе в батальоне аэродромного обслуживания. Все они облепили одетого в простой костюм с галстуком, приехавшего из дальней деревни где-то на Ильмене бывшего водителя Женьку – ни одна из них его не забыла, зато он, совершенно очевидно, сберег в сердце только мужские имена фронтовых товарищей, а женским не придавал значения ни тогда, ни теперь. «А меня вспомнит… – с колотящимся сердцем стоя теперь на палубе, думала Валерка. – Сейчас, если выйдет, напомню – и узнает… Не может не узнать… Я ведь в конечном счете именно этим поцелуем его на земле и удержала, наверное…» И Женя правда ухитрился ловко улизнуть от постаревших девушек в шерстяных кофточках поверх цветастых платьев – и выбрался с папиросой на палубу, пристроившись в закутке, где меньше дуло. Там-то Валерка его и выследила – подошла и достала из сумочки сигарету. Со скрежетом качался неподалеку корабельный фонарь, обдавая их неряшливыми пятнами голубоватого света, как холодной водой, одна за другой улетали по ветру погасшие спички, которыми он пытался, но так и не сумел обеспечить ей удобное прикуривание, – и наконец, рассмеявшись, она выпустила из пальцев свою помятую «Тракию»[41] и сказала: |