Книга Только нет зеленых чернил, страница 70 – Наталья Веселова

— Девочки вчера вечером приходили. Все три. И мы решили, что хватит просто так молоть языком – нужно действовать. Бороться. Просвещать людей. Нас пока четыре – такой Клуб Несоветских Женщин, что ли… Некоторые хотели, чтобы девушек, но я, как ты понимаешь, восстала. И Римма тоже. Но, Андрей… Если вдруг ты… захочешь к нам присоединиться… то мы назовем наше общество как-нибудь по-другому. Мне нужно знать: ты с нами? Или… Или нет?

За этим последним коротким словечком стояло очень многое – слишком многое для него. Было очевидно, что, отказавшись от них, он отказывался и отнее.И понимал, что в этом случае Даша от него тоже вправе отказаться. Но, в конце концов, пока ведь не происходило ничего страшного! Так, очередная девчоночья игра. Чуть более взрослая, чем «секретики»…

— Да, – сказал он с улыбкой. – Да. Конечно, да.

* * *

Для начала придумали название – очень удачное, с намеком на вечность их дружбы и борьбы: «Лемниската», что означает, как он вычитал в случайно подвернувшемся под руку научном журнале, знак бесконечности – лежащую на боку идеальную восьмерку. Одна из девчонок заявила, что у нее есть дома как раз такая, – нашла во дворе большую типографскую литеру, – и тут же было принято общее решение принести нерушимую клятву и скрепить ее кровью: поставить себе на предплечье «метку» с помощью этой внушительной по размеру восьмерки, раскаленной на газовой плите. Присягу принесли на днях, в начале слякотного февраля, на кухне у кого-то из купчинских девчонок – кажется, Кати, у которой мать работала хирургической медсестрой, в результате чего девчонка умела без лишней суеты и ненужных движений оказывать первую помощь при ожогах – знала, чем мазать сразу и как лечить дальше. Жребий прижигаться первому по закону стервозности природы выпал именно Андрею, – и под еще более жгучим, чем раскаленная литера, взглядом восьми придирчивых глаз он ухитрился внешне спокойно совершить этот мученический подвиг. Больно было так – до тошноты и колеблющихся перед глазами предметов, – что за несколько последующих минут он успел в мыслях временно проклясть и чокнутую Дашу, втянувшую его в ни в какие ворота не лезущую авантюру, и всех этих романтически кудахчущих дур, и себя самого – за телячью податливость. Нет, это все-таки несправедливо, что его заставили тоже пройти испытание таким диким, нечеловеческим страданием: всем известно, что женщинам все это раз плюнуть, их сама природа готовит к родам, и они не чувствуют боль так полно и необратимо, как мужчина, который от подобного издевательства над бренной плотью и умереть может. А что – запросто! От разрыва сердца. Он вот чуть не умер, а они хоть бы что. Даша, которая поставила себе клеймо вслед за ним, только охнула приглушенно, Катя, Юля и Римма по очереди вскрикнули тоненькими голосками – и через пару минут все уже оживленно болтали как ни в чем не бывало, делая друг другу перевязку, а он все сидел на табуретке – трясущийся, едва-едва в сознании, и хватал ртом воздух, как карась, снятый с крючка…

Потом издавали журнальчик – свой собственный – «Лемниската», издание Клуба Несоветских Женщин. И не мелочились, как взрослые диссидентки, выпустившие свои журналы смешным тиражом по десять экземпляров, а сделали сразу тридцать: Юля умела очень бойко и чисто печатать на машинке, заверив при этом всех, что образца ее шрифта у КГБ нет и быть не может. Машинка «Москва» 1928 года выпуска не раз, конечно, переходила из рук в руки, а в их семье оказалась вообще случайно: покойный папа – тот самый, умерший при получении ордера на квартиру, – чуть ли не со свалки ее притащил много лет назад и отремонтировал своими силами. Каждая девочка сочинила по серьезной разоблачительной статье на основе прочитанного во всех номерах «Марии», подписавшись, конечно, самыми простыми псевдонимами, вроде Ивановой, Петровой, Кузнецовой и Рабинович. В журнал дополнительно поместили стихи «проклятых» поэтов – Гиппиус, Гумилева, Мандельштама и Набокова, а Андрей с удовольствием взялся за иллюстрации. Рисование было его нереализованным, целенаправленно затоптанным родителями талантом: еще на излете октябрятства он только заикнулся при отце об изостудии во Дворце пионеров, так тот хорошо, что только по столу кулаком стукнул, а не мальчишке по голове: «Не хватало еще, чтоб мой сын мазилой стал! Я для чего тебе конструктор купил, идиоту? Чтоб ты цветочки малевал, как девка?!» – и ребенок стал рисовать тайно, а альбомы хитроумно прятать.