Книга Только нет зеленых чернил, страница 138 – Наталья Веселова

— Увеличьте! – вдруг резко сказал Андрей, ударив по клавише пробела и тем остановив кадр.

Миша неторопливо выбрался из-за соседнего, заваленного папками стола, с демонстративным раздражением («Вот идиот навязался на мою голову», – вероятно, думал он, правда, оперировал, скорей всего, более категоричными эпитетами) прошествовал к монитору и пощелкал мышью. Во весь экран выросли две мужские и одна женская голова с плечами, Андрей пристально смотрел на них несколько секунд – и откинулся на стуле:

— Показалось… – пробормотал он, но лицо его в этот момент стало совершенно как деревянное.

Не заметивший этого Михаил отошел с легким хмыком: он невзлюбил возможного свидетеля буквально с первых минут, острым нюхом настроившегося на легкую случку самца почуяв, наверное, что перед ним нешуточный соперник, пытаться обскакать которого – дело совершенно безнадежное. Когда уселись перед экраном, он бросил еще несколько прощупывающих взглядов – не столько на Стасю, сколько на ситуацию в целом, правильно оценил расстановку сил – и вполне осознанно выдал чертовой бабе серию быстрых невербальных сигналов, чтоб наверняка донести уничижительное послание: «Таких, как ты, я по пять копеек пучок покупаю», – и успокоился, убедившись по ее сжавшимся в ниточку губам, что весть дошла по назначению; непонятно только, расстроилась или нет, – да и хрен с ней, стервозой.

После окончания часового «киносеанса» Андрей безмолвно подписал протокол – как полагается, на каждой странице у острия указующего карандаша, безразличным кивком отозвался на традиционное: «Ну, если вспомните что-то, звоните», – и сунул в карман джинсов визитку оперативника. Потом они плечом к плечу спускались по узкой обшарпанной лестнице – и Стася испуганно косилась на застывший, как в граните изваянный, профиль идущего рядом человека, на груди которого так освобождающе-горько рыдала всего несколько часов назад, – и уже не понимала, как такое могло произойти с ней и с ним. Казалось, они идут по разным лестницам, разделенным стеклянной – пуленепробиваемой! – перегородкой. Андрей автоматически открыл перед ней две двери – сначала на улицу, потом в машину, – обошел капот, сел с другой стороны – и все это время смотрел строго перед собой. Стася решилась коснуться кончиками пальцев его безвольно упавшей на колено руки:

— Что вам… показалось? – Шепот ее звучал тише, чем барабанная дробь сердца.

Мужчина повернулся в ее сторону, и Стася увидела, как на его лице толчками проступает очевидный, ледяной, но с оттенком странного удивления страх, мгновенно передавшийся и ей. Она не успокоилась, даже когда Андрей старательно изобразил улыбку и осторожно пожал ее пальцы, так и лежавшие у него в ладони:

— Да нет, я ошибся, конечно… – отрывисто и хрипло сказал он. – Мне привиделось то, чего попросту не могло быть.

Валерия уже стояла когда-то у этой же двери на этом же месте. И тоже было лето, и точно так же солнечный ромбик лежал на полу у порога, а в косой полосе света, бившего через стеклянный прямоугольник на двери, не прекращалось неустанное броуновское движение разновеликих пылинок. В ее давнем детстве на дочкин вопрос: «Что это?» – мама строго отвечала: «Микробы и бактерии». Теми же словами и она сама определяла их для Даши в ее младенчестве… Сорок один год назад она тупо смотрела на них и думала: «Ну вот и предел. Теперь я действительно окаменела навсегда». В тот день она вернулась с Северного кладбища – теперь это у них с Колей называлось «от Даши». Надеясь, что оставшийся в живых птенчик наконец заснул, промучившись до утра со странными приступами, когда ей вдруг становилось нечем дышать и она сипела, выпучив глаза, накрытая мутной волной немотивированного слепого ужаса, умоляя сына подержать ее за руку, Валерия вошла в квартиру намеренно тихо – и замерла, услышав из-за прикрытой двери незнакомый женский голос. Машинально прислушалась и, не шевелясь и почти не дыша, дослушала до конца… Вот тогда она и поняла, что ни на жутких дежурствах в батальонном лазарете, ни после танкового десанта, когда, сидя в дымящемся поле среди раскиданных частей человеческих тел, держала на коленях мертвую голову своего второго отца, ни у осеннего оврага, когда хладнокровно выстрелила раньше расстрельной команды в близкого друга, оказавшегося последним предателем, ни в казенном помещении с издевательски ярко-синими стенами, где расписывалась за получение заколоченного соснового гроба с телом единственной дочери, не утратило ее выносливое сердце способности неудержимо кровоточить. В те минуты, когда взволнованный голос невидимой женщины, слегка заикаясь, рассказывал ее сыну о том, как на самом деле погибла его сестра Дашенька, душа ее снова словно захлебнулась кровью – но уже ненадолго. Вскоре пришел спасительный холод, а за ним – глухое оцепенение, – и Валерия, четко выстукивая каблуками, чтобы за дверью поняли, что она вернулась, прошла в свою комнату и закрыла дверь.