Онлайн книга «Маг, сдерживающий армии»
|
Пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Крепко, уверенно, как держал когда-то снайперскую винтовку. Я поднял его. Лезвие замерло над тортом, прямо над розочкой. Вдох, и… движение вниз. Плавное, решительное. Но лезвие не вошло в мягкий бисквит. Оно встретило какое-то странное сопротивление… Не твёрдое, как кость, а… что-то упругое, плотное, живое. Лёгкий хруст, едва различимый, будто хрустнул хрящ. Рука, не встречая ожидаемого, приложила чуть больше силы. Нож пошёл глубже, что-то разрезая… Мой взгляд, до этого блуждавший по потолку, резко, судорожно рванулся вниз. Свечи. Их пламя. Их свет падал теперь не на крем и бисквит… Он падал на морщинистую, бледную кожу. На знакомую, добрую родинку у виска. На седые, аккуратно уложенные волосы… На столе лежала не праздничная выпечка. Лежала моя бабушка. Анна Петровна. В своём лучшем ситцевом платье, в котором она ходила по воскресеньям на рынок. Её глаза были закрыты, лицо спокойно, почти умиротворённо, как во сне. Она спала. И я… я вонзал нож ей в грудь. УЖАС. Он пришёл не криком, не паникой. Он пришёл ледяной волной, выморозившей всё внутри. Мозг отказался понимать происходящее. Это не могло быть. ЭТОГО НЕ МОГЛО БЫТЬ! Бабушка умерла за десять лет до моего тридцать первого дня рождения. От старости. Тихо. Во сне. Но я чувствовал. Чувствовал под лезвием структуру ткани — кожу, тонкий слой жира, мышцы. Чувствовал то самое, чудовищное, не поддающееся отрицанию сопротивление плоти. Видел, как лезвие входит, как кожа расступается тонкой, тёмной линией, из которой тут же, медленно, лениво начинает сочиться алая влага. — НЕТ! — закричал я внутри. Кричал изо всех сил, рвал голосовые связки в клочья. — ОСТАНОВИСЬ! ВЫБРОСИ НОЖ! ЭТО НЕ ТОРТ! Но моё тело меня не слушалось. Оно принадлежало кому-то другому. Какому-то холодному, безразличному… жестоко равнодушному. Я был заперт внутри, как в стеклянной банке, и мог только смотреть. Смотреть, как моя собственная рука, сильная, жилистая, рука снайпера и мага, уверенно ведёт лезвие вниз. Разрез удлиняется. Бабушка не просыпается. Она лишь тихо, едва слышно вздыхает во сне, и её губы шевелятся, будто что-то бормочут… Лезвие вышло с другой стороны разреза. Кусок плоти — небольшой, аккуратный, размером с ломтик торта — с влажным треском отделился от тела. Мои пальцы оставили нож, воткнутый в стол рядом с телом. Большой и указательный пальцы потянулись вперёд. Они ухватились за этот тёплый, сочащийся кровью кусочек. Аккуратно подняли его. Я боролся. Изо всех сил моего сознания, моей воли, той самой, что совсем недавно удерживала термоядерную реакцию. Я пытался отдёрнуть руку, разжать пальцы, закрыть себе рот! Но мышцы не подчинялись. Они были чужими. Я был пассажиром в собственном теле, пристёгнутым и беспомощным. Пальцы поднесли кусочек ко рту. МОЕМУ РТУ. Я чувствовал его тепло. Тепло только что отнятой жизни. Чувствовал металлический запах крови, смешанный со сладковатым, знакомым запахом бабушкиного одеколона. Губы разомкнулись сами. Я зажмурился. Внутри ревела буря отрицания, мольбы, отвращения. Но я ощутил. Ощутил, как этот кусочек ложится на язык. Сначала — консистенция. Нежная, волокнистая, чуть упругая. Совсем не как бисквит. Потом пришёл вкус. О, БОЖЕ. ВКУС. Это был не вкус мяса. Не кровь. Это был… вкус воспоминаний. Концентрированная, чудовищная эссенция всего, что я любил и… что потерял. Сладковатый привкус её пирогов с капустой. Солоноватый — её слёз, когда она провожала меня в первую командировку. Горьковатый — лекарств, которые она пила в старости. И сквозь это всё — привкус бесконечной, безоговорочной, старческой любви. Любви, которую я сейчас, своими руками, осквернял, резал и… ПОЖИРАЛ. |