Книга Барышня ищет разгадки, страница 21 – Салма Кальк

— Сейчас, я вам точно скажу, у меня ж записано, как вы просили.

Лист бумаги, на который я занесла все сегодняшние случаи, лежал сложенным вчетверо в кармане платья, я достала и разгладила. Добавила ещё один магический шар — потому что писала мелко, чтоб всё уместить.

— Давайте сюда, сам гляну, — он вытащил лист из моих пальцев и развернул.

Взглянул на мои каракули. Потом на меня. Потом ещё раз на лист. Положил лист на стол, выдохнул.

Я ничего не поняла кроме того, что он, кажется, снова злющий. А он рассмеялся.

— Что смешного вы нашли в этих записях? — всё же спросила я.

— Это гениально. Пишите, Ольга Дмитриевна, никто ничего не поймёт. Включая меня. Всё правильно.

Я не успела расспросить, о чём это всё, когда вошла Надежда, поклонилась Соколовскому и поставила на стол поднос с чаем, нарезанным белым хлебом, малиновым вареньем и мёдом. Он едва успел вытянуть из-под чашек тот самый злополучный лист. Надежда же разлила чай, а чайник поставила на печь, чтобы потом можно было налить снова.

— Благодарю вас, любезная девица, — кивнул ей Соколовский.

— Девицу зовут Надеждой. А это мой начальник, маг для особых поручений при губернаторе, его высокоблагородие господин Соколовский.

Надежда распахнула глаза широко-широко и низко поклонилась. И исчезла — только юбка мелькнула в двери. Соколовский же усмехнулся и протянул мне мой лист.

Я посмотрела… и рассмеялась. Потому что писала я для скорости карандашом и на чистом русском языке. Моём домашнем русском языке. И сокращала слова привычно, и значки некоторые ставила.

Вообще я неплохо научилась писать по-местному, лекции почти всегда писала именно так. Поначалу прорывались прежние навыки, я их давила — мне же здесь жить, нужно делать, как правильно здесь. Опять же, кто-то мог заглянуть в ту лекцию, и начать спрашивать — что за каракули.

А тут, видимо, холод и усталость добили, и вылезло то, что долго лежало под спудом, и здравствуйте, Ольга Дмитриевна, вы так глупо спалились.

— Так вышло, — пожала я плечами.

Он хищно огляделся, щелчком пальцев поставил завесу от прослушивания и спросил:

— Это язык вашей родины, я верно понял?

Что теперь? Сама виновата.

— Верно.

— Раньше… вы не подтверждали моего предположения о вашем происхождении, но и не опровергали его, — и смотрит пристально.

— Думаете, это легко — взять и рассказать? — усмехаюсь в ответ. — Когда вообще ничего вокруг не понятно?

— До сих пор не понятно? — приподнял он бровь.

— Теперь уже в меньшей степени, — отвечаю, берусь за чашку с чаем. — Берите чай, а то льдом покроетесь. Здесь прохладно, мягко говоря.

— Действительно, прохладно. Почему? — нахмурился он.

— Мощности печи не хватает на эту площадь.

— А в спальне?

— Да примерно так же.

— Дозвольте взглянуть.

Я пожала плечами и кивнула на открытую дверь. Он вошёл, понюхал воздух, потрогал печь.

— Так, я подумаю, что тут можно сделать, или спрошу тех, кто поумнее в таком деле. Пока же давайте ставить вашу кровать рядом с печью.

И пока я собирала какие-то слова о том, что её пододвинуть-то целое дело, потому что железная рама и изголовье с изножьем тоже кованые, он собрал меж ладоней клуб серебристой силы, потом как-то её переформатировал… и передвинул клятую кровать боком к печке, не притронувшись к ней и пальцем. К чести хозяек, под кроватью оказалось чисто.