Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 9 – Салма Кальк

Так, кажется, это соседка, жена папенькиного приятеля, который вместе с ним занимался незаконной революционной деятельностью. Как её называли? О, вспомнила, Екатерина Дмитриевна.

— Я не хочу к деду, Екатерина Дмитриевна, — взглянула я на неё.

— Кто ж захочет к Кириле Апрелкову, — вздохнула та. — Ну, не печалься заранее-то, он тебе, конечно, кровный родственник, но вдруг договоримся?

Людей собралось немало — всяких, одетых и как та Катерина Дмитриевна и её муж, то есть побогаче и помоднее, и тех, кто в косоворотках да «парочках», и говорили о покойном хорошее. Что помогал отцу Феофану открыть школу для здешних ребят, что и со взрослыми тоже занимался — учил грамоте, истории, географии, арифметике. Объяснял, как проще наняться на работу — что говорить о себе, как свои умения расписать повыгоднее. Толковал законы империи — что можно, что нельзя. Помогал составлять договоры и иные документы — ибо когда-то окончил юридический факультет Московского университета. В общем, человек полезный, с какой стороны ни погляди.

И все друзья, соседи и прочие односельчане совершенно искренне горевали. Я же сидела между Катериной Дмитриевной и Матрёной и слушала, слушала. Потому что должна буду соображать, кто есть кто, как, где и почему. Правда, мне показалось, что эту Ангелину, то есть меня, всерьёз никто не принимает — девка мелкая, бесполезная, да и всё. Наверное, она училась в школе? Или что там ещё? Может, тут есть и какой институт благородных девиц, дома в такое время уже был, и детей ссыльнопоселенцев туда как раз принимали. Хорошо, если дадут поучиться, я хоть соображу, как тут всё устроено.

Тихие разговоры прервались — появился священник, его встретили почтительными поклонами, и с ним дедок, крепкий, невысокий, лысый, как коленка, и неплохо, как я поняла, одетый. Шуба мехом внутрь и сверху из какой-то тёмной переливчатой ткани, шапка-ушанка с шёлковой подкладкой, не валенки, но унты — по верху кайма набрана узорчатыми разноцветными кусочками шкурок. Мясистый нос, кустистые брови, цепкий взгляд чёрных глаз. Опирается на резную деревянную трость. За ним маячил парень, или молодой мужчина, лет двадцати с небольшим, тоже неплохо одетый. Под расстёгнутыми шубами виднелись сюртуки, серебряные пуговки, цепочки часов. Это, что ли, дед Ангелины?

Видимо, он, и держится так, что будто только его и ждали. С ходу начал командовать — кому выходить, кому оставаться, но батюшка его тут же и осадил — помолчи, мол, Кирила Евсеич, не торопись, все там будем. Тот и замолчал. А батюшка руководил — тут встать, так приготовить. Желающих подставить плечо под гроб нашлось даже больше, чем было нужно — Платона Петровича крепко уважали и горевали искренне.

Дальше у меня осталась одна эмоция — холодно, ненавижу холод. Дома я в такие холода старалась по возможности нос наружу не совать, а если уж нужда припирала, то или сын возил, или на такси. Тут же пришлось следом за гробом вместе со всеми отправиться в церковь, там тоже пар шёл изо рта, один отец Феофан каким-то чудом не стучал зубами, а всю последовательность службы говорил и пел чётко и выразительно. Потом снова наружу — там, говорили, с рассвета жгли костры, грели землю, копали могилу — и вот теперь надобно закопать.

Женщины голосили, мужчины приподнимали шапки — и тут же надевали их обратно, потому что иначе просто без головы останешься. Гроб опустили в могилу, Матрёна подвела меня к могиле, мы пошмыгали носами, бросили по комку замёрзшей земли вперемешку со снегом, и отошли, дали возможность другим сделать то же самое. А потом уже двинулись обратно в дом.