Книга Наследие графского рода, страница 95 – Таисия Тишь

— Садитесь, Владимир Сергеевич. Сахар есть, но я не кладу. Полагаю, вам сейчас горькое нужнее.

— Спасибо, — он опустился в кресло напротив. Жар прошиб усталость. — Вы правы.

Они помолчали.

— Итак, — начала Оля, глядя не на него, а на пар от чая. — Вы сказали, что дело о сестре и ребёнке. Этого достаточно, чтобы понять: мы говорим не о бытовом конфликте. Это система. В неё всегда вовлечены либо большие деньги, либо старые, невыносимые обиды. Или и то, и другое. Что в нашем случае главное?

— Вы даже не представляете, насколько проницательны. Обида, — сказал Володя. — Старая, семейная, перешедшая в манию.

Он отпил, поставил стакан. Не хотелось говорить об этом, не хотелось, чтобы эти глаза посмотрели с осуждением, но иначе не получится.

— Пожалуй, начну с себя. — Володя прочистил горло и перешёл на повествовательный тон. — Я не защитил сестру тогда. В 1914-м. Получил от неё три письма: в них были страх и полуправда, я чувствовал неладное, но... Потом получил письмо от отца. Что «всё устроено», что Маша «уехала по своей воле». Я поверил бумаге и поверил отцу, его сухому и странному письму. У меня была своя война, бесконечная, сортировочная, где я решал, кого спасать, а кого — нет. Думал, защищаю страну. А оказалось, не смог защитить единственного человека, которого должен был защищать по праву крови. Это не сожаление. Констатация. Факт моего провала.

Он говорил ровно, холодно, как диктовал историю болезни.

— Вы думаете, ваш провал уникален? — спросила она тихо.

— Нет. Но это мой провал.

— Правильно, — кивнула Оля. — Моя мать не разговаривает со мной пять лет. С тех пор, как умер отец.

Володя поднял на неё взгляд.

— Он умер не на фронте. От перитонита в тыловом госпитале. Опоздали, неправильно диагностировали… мать узнала детали. И с тех пор ненавидит всех врачей. А я… я ушла на фронт сестрой милосердия в 1914-м, не из патриотизма, отнюдь. Я бежала. От её взгляда. От её тихой истерики. Думала, там, среди крови, хоть кому-то принесу пользу. Там хотя бы было ясно, где враг. А её… я бросила. Бросила одну с горем. Теперь, когда вся моя жизнь — эта больница, для неё это подтверждение, что я окончательно выбрала «их», убийц отца, вместо неё.

Она отпила чай. Володя заметил лёгкое дрожание её руки. Не от слабости. От сдерживаемой силы.

— Так что я понимаю, что такое недосмотреть. Бросить своего. Думать, что спасаешь мир, а на самом деле теряешь дом. Это не делает наш выбор правильным. Это просто… диагноз.

— И прогноз? — спросил Володя. В его голосе прозвучал интерес хирурга к сложному случаю.

— Прогноз зависит от лечения. Моим лечением стала эта работа. Здесь я могу что-то исправить. Пусть не в своей семье, но в чьей-то ещё. А вы… вы уже сейчас лечите, не бумажкой, а действием. Вы нашли сестру. Боретесь за её сына. Это ваш протокол.

Оля посмотрела на него прямо, и Володя вдруг спросил, не из любопытства, а завершая диагностику:

— Вы замужем?

Оля чуть улыбнулась уголками губ, без радости.

— Нет, и, вероятно, никогда не буду. Мои родители… Их любовь была большой ценностью и большой редкостью одновременно. А на меньшее… я не согласна. Для матери я — неудачница по всем фронтам.

— Значит, мы оба умеем спасать чужих лучше, чем своих, — резюмировал Володя. В его тоне не было жалости к себе. Была сухая констатация.