Книга Наследие графского рода, страница 54 – Таисия Тишь

Москва встретила их предрассветной, неестественной тишиной под громадными сводами вокзала. Пахло железом, снежной сыростью и керосином. Шесть часов пересадки тянулись томительно. Лидия, достав из узелка хлеб и сало, молча кормила их, как в долгой дороге кормят не словами, а делом. Владимир ушёл узнавать про поезда и вернулся с известием: прямой состав до Воронежа будет только к вечеру, но через два часа к товарняку прицепят теплушку.

— Билетов как таковых нет, — пояснил он. — Платят кондуктору на месте. Ехать будем как придётся. Другого варианта сегодня нет.

Путь от Москвы до Воронежа стал стиранием последних следов цивилизации. Теплушка была хуже предыдущих: битком набита, в углу топилась «буржуйка», от которой было больше чада, чем тепла. Люди ехали молча, обречённо, съёжившись в своих углах. Юра, снял верхнюю одежду, сложив её на лавку. Та даже через казённое одеяло была на столько промёрзшей и твёрдой, что казалось, низ позвоночника расползается трещинами. Он сидел, прислонившись к стене, и от промозглого холода его стала бить мелкая дрожь. Володя молча накинул на него половину своего пледа.

Сон одолел Юру ненадолго, тяжёлый и тревожный. Его разбудил не толчок на стыке, а лёгкое, настойчивое касание у бедра, где был внутренний карман гимнастёрки. Рефлекс сработал раньше мысли, его рука сжала тонкую, грязную кисть с обкусанными ногтями. Перед ним был мальчишка лет девяти. Лицо замызганное, глаза огромные, голодные, серые от пыли и недоедания. Одежда — лохмотья, надетые в несколько слоёв. От него пахло немытым телом, дымом и страхом.

— Отпусти! — взвизгнул пацан, пытаясь вырваться. — Я ничего! Я упал!

Володя, проснувшийся от шума, строго цыкнул, не повышая голоса, но так, что мальчишка тут же замолк:

— Воровать-то нехорошо. Руки отобьют за это.

Юра не отпустил его сразу. Он смотрел на эти серые зубы, на худобу, проступающую сквозь рваньё, на животный, безнадёжный испуг в глазах. И его не охватила вспышка фронтовой ярости, как с тем мужиком в шинели на питерском перроне. Его пробрало холодным, щемящим пониманием.

Взгляд метнулся по вагону и нашёл женщину в углу, измождённую, с пересохшими губами, которая с ужасом смотрела на эту сцену, но не смела пошевелиться. Она ехала одна. С сыном. Без мужчины. Куда-то, откуда-то.

«Мари», — молнией пронзило сознание. «Она могла бы быть вот так. С Павлом. В такой же теплушке. С таким же страхом в глазах».

И тут же, поверх этого образа, всплыла другая картина: женщина в поезде, та самая, что молча накормила и укрыла шалью плачущую Соньку. Простое, безоценочное действие: накормить, согреть. Юра медленно разжал пальцы. Мальчишка отпрянул, готовый броситься в бегство.

— Стой, — тихо сказал Юра. Голос его звучал не грозно, а устало. Он повернулся к Лидии Петровне, просто кивнул на лежащий у её ног узел с провизией, ничего не поясняя.

Лидия, следившая за всем со своей каменной невозмутимостью, поняла без слов. Она молча развязала узел, отломила большой кусок хлеба, положила на него толстый ломоть сала и протянула мальчишке.

— На, держи. Ешь. — Её голос был сух, но без злобы. — Только чтобы в наших карманах больше не шарил. Голод — не тётка, это верно. Но с сытого человека и спрос другой будет. Иди к матери, — она кивнула в сторону замершей женщины, — перепугал ты её до полусмерти.