Книга Наследие графского рода, страница 187 – Таисия Тишь

— Зачем?

Юра посмотрел на Павла долго.

— Не знаю, Паш. Может, потому что я видел: он не злой на самом деле. Он раздавленный. А это разные вещи.

Павел кивнул, будто понял.

— А потом?

— А потом я ему помог. Мать его вывезти. Добился, чтоб дали увольнительную. Сам поехал с ним. Трое суток толкались по инстанциям, бумаги собирали, стучали в каждый кабинет. Он молчал всю дорогу. А когда уже всё сделали, и мать его села в поезд, сказал: «Спасибо». Первый раз за полгода.

Юра усмехнулся.

— А через пару месяцев я под Верденом лежал с раздробленной ногой, и он меня три дня тащил. Под обстрелами, по грязи, без еды. Три дня. Потому что я его не бросил тогда. И он меня — теперь.

Павел молчал какое-то время. Потом спросил:

— А сейчас он какой?

— Сейчас?.. — Юра подумал. — Сейчас он свой. Самый свой. Потому что мы друг друга знаем. Всё знаем. И плохое, и хорошее, и самое плохое. И всё равно мы свои. Ему можно доверить всё. Он брата моего ищет.

Павел замер. Переварил.

— А-а-а… значит, нашего? У меня ещё один брат есть?

Юра посмотрел на него. На эту родинку. На серьёзные глаза.

— Есть, — сказал он. — Петя. Старший. Пропал на войне. Сергей его ищет.

— Найдёт?

— Не знаю, Паш. Но пытается, а это уже много.

Павел кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А он какой?

— Кто?

— Петя. Брат твой.

Юра долго ничего не говорил.

— Я сам не знаю уже, — сказал он наконец. — Мы до войны… другие были. Я помню, как он меня учил на лошади ездить. Как заступался, когда отец… — Он осёкся. — В общем, хороший был. А теперь… не знаю.

— А если найдётся, он к нам придёт?

Юра посмотрел на Павла. И вдруг понял, что мальчик спрашивает не про Петра. Он спрашивает, может ли наш круг расшириться? А можно ли ещё кому-то верить?

— Если захочет, — сказал Юра. — Дверь открыта.

Павел помолчал, обдумывая. И потом спросил:

— А он за белых был или за красных?

Юра снова посмотрел на Мари. Та чуть заметно кивнула.

— За белых, — сказал он. — Он присягу давал.

— Присягу? А что это?

— Это как обещание, Паш. Когда идёшь на службу, обещаешь служить стране, царю, народу.

— А обязательно царю?

— Нет, это… — Юра запнулся. — Просто раньше царь был… главным, понимаешь?

Паша нахмурился, переваривая.

— А он хороший? Поэтому надо ему служить?

Юра открыл рот — и закрыл. Мари пришла на помощь:

— Не в этом дело, Паш. Тогда так было устроено. А теперь красногвардейцы партии служат. Руководителю партии.

— Это как царь?

Мари усмехнулась горько.

— Да что-то типа этого, сынок. Только названия разные.

— А какой лучше?

— Никакой, — сказала Мари просто. — Любая власть — это люди. А люди разные бывают.

Павел подумал. Потом спросил:

— А с новым лучше?

Мари долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на окно, за которым выла метель.

— Ты Настины портянки видел? — спросила она вдруг.

Павел кивнул.

— Тонкие, протёртые. Их на муку променяли, когда голод был.

Павел опустил глаза. Он помнил тот голод. И Марфу помнил, свою любимую козу, которую съели.

— А я дворника в Песчаном переулке помню, — сказала Мари тихо. — Метёт себе метлой, не спеша. Я маленькая была, часто мимо ходила. У него дети, Ванька и две девчонки, мы иногда вместе играли, пока он мёл. Он в мясные ряды ходил, брал, что хотел. На всю семью. Я сама видела, как он с корзиной возвращался. И одеты они были хорошо, всегда. А у нас сейчас вон, Настя в протёртых портянках ходит.