Книга Золотое проклятье, страница 62 – Мэри Уэбб

— Нам надо позвать ткача.

Я поперхнулась, и мама спросила, что не так.

— Все так, только, может быть, позовем лучше приходского самоучку? Дешевле будет.

— Нет, я хочу, чтобы ткань была первый сорт.

И я замечталась. Если ткать позовут Кестера, он взойдет на чердак и будет ходить взад-вперед вокруг станка, время от времени выглядывая в мое оконце, обживаясь в моем укромном месте, и, значит, потом он как бы останется там со мной навсегда. Но мысль, что он увидит меня, была невыносима, и я горячо высказывалась в пользу местного самоучки. В конце концов Гедеон заподозрил, будто я влюбилась в этого малого – недоумка с четырнадцатью детьми в придачу! Мама слушала-слушала, потом нацепила очки, посмотрела на меня, сдвинула очки на лоб, снова посмотрела, снова опустила очки на нос и посмотрела в третий раз.

— Надо позвать ткача, – заключила она, и на этом спор прекратился.

Наутро прибежала Джансис, вся взъерошенная, с известием, что Бегилди хочет в Майский день отвезти ее на ярмарку и выставить там на продажу, и если Гедеон не вмешается, так и будет!

Джансис как вихрь ворвалась на двор, когда я сбивала масло.

— О, Пру, к нам снова приезжал молодой джентльмен, требовал встречи со мной, ну или, вернее, с тобой! – Она поневоле хихикнула, хотя у самой лились слезы в три ручья. – Отец говорит выбирай: либо молодой сквайр, либо отдам тебя внаем. На три года, Пру! Три года ходить в доярках или в кухонных девушках – если Гедеон прямо сейчас не возьмет меня в жены.

— Не возьмет, подружка, у него в голове одна пахота. И ничто его не свернет.

— Но я не смогу отговорить отца.

— С тобой в доме появится лишний рот. А вдруг захвораешь…

— Не захвораю. Я крепче, чем кажется.

— Не загадывай, Джансис. После свадьбы для тебя начнется игра в жмурки, и чем она закончится, ты не можешь знать. А если пойдут дети? Где тогда Гедеону взять денег на все его планы?

— О боже! О, Пру, я этого не вынесу! Я так люблю Гедеона! Лучше бы мне никогда не встречаться с ним, чем теперь разлучиться.

— Ну не знаю, поговори с Гедеоном.

— А ты замолвишь за меня слово? Ты же умница!

— Да я-то замолвлю, только чего он не сделает для тебя, своей милой, того тем более не сделает для меня, своей бесправной батрачки-сестры.

В ту минуту Гедеон шел через скотный двор за пахтой для свиней. Он стал в дверях, и я подумала: «Еще бы она не мечтала о нем!» В пыльнике и кожаных штанах до колен, с непокрытой головой и черными как смоль волосами, с горящим взором, устремленным на Джансис, он был до того хорош, что другого такого молодца хоть в десяти приходах ищи, а не сыщешь! Я обвела глазами свою молочню и подумала, что для разговора о свадьбе место вполне подходящее. Хотя бóльшую часть дня солнце обходило его стороной, косые лучи проникали в открытую дверь. Мокрые красные плитки пола перекликались с глиняными горшками и крынками, желтые сливки, и масло, и головки сыра сияли, точно лютики или первоцветы на тенистой лужайке. Джансис, с ее роскошными золотистыми волосами и розовым личиком, зардевшимся при виде Гедеона, прекрасно дополняла картину. В своем розовом платье она сама была словно роза. За окном на дереве, в гуще красно-розовых майских почек, распевал голосистый дрозд. Я так ясно все это помню! И всегда бы помнила, даже если бы не написала об этом в своей книжице.