Книга Золотое проклятье, страница 46 – Мэри Уэбб

— Его задержат там допоздна, чтобы не испортил нам праздник! – И мама, как маленькая, захлопала в ладоши.

Мы вышли на простор, и я подумала, что не припомню такого чудесного дня, хотя отчего все казалось особенным, я не могла бы сказать. Холмы в направлении Лаллингфорда были синие, цвета летнего неба, глубокого синего цвета надежды, и весь мир вокруг неожиданно похорошел, заиграл красками и просиял, как сказал бы наш пастор. Яркое солнце, красные пашни, желтая стерня, голубое зеркало озера Плаш и в долине красная крыша мельницы, а луга зеленые-презеленые, как на картинке в церковном окне – или как далекий зеленый холм, поросший нежной медункой, без примеси любых других трав. Славный денек, что и говорить! Редкий летний день мог бы сравниться с ним. Снег только-только сошел, ручьи побежали, наверху и внизу все словно умылось, засверкало!

По жарким багряным отблескам огня в окошке Каменного Дома сразу было понятно, что нынче там дым коромыслом. Джансис выбежала на порог и c трогательной почтительностью приветствовала мою матушку. Мы пришли раньше всех, не считая дочки мельника Полли и ее матери-мельничихи. Они всюду являлись первыми, потому как, говорили они, для них лишний час побыть вне дома означало еще на часок продлить себе райское блаженство. А что не так у них дома, они не объясняли, и, только если к ним приставали с расспросами, не случилось ли чего с мельницей или, может, ручей обмелел – в чем причина-то? – они поясняли: «В мельнике!» И если вы начинали допытываться, почему они рады сбежать от него, то в ответ они сами вас спрашивали: «Вы когда-нибудь видели, чтобы мельник смеялся, ну или хоть улыбнулся?» И верно, никто такого не видел. Мельник был ужасно угрюм и к тому же косноязычен – жить с ним все время бок о бок мало кому бы понравилось. Кто-то пустил глупый слух, будто по молодости мельник слюбился с девицей-водяницей, а когда он женился, та в отместку отняла у него язык: с тех пор у него во рту каша, не пойми что мычит.

Мельничиха миссис Миллер была невзрачная, бледная, как мучной червь (зато очень общительная, не в пример своему мужу). Жена Секстона-пономаря была ее полной противоположностью. Я мысленно сравнивала миссис Секстон с большой свежевыкрашенной повозкой, которая мчится по широкой дороге – вперед, вперед, рог трубит, пыль летит! Одевалась она ярко, и с первого взгляда напоминала разноцветного щегла, и если могла прибавить к своему наряду еще одну шаль, волан или брошь, то долго не думала. И столько нижних юбок носила под платьем, что удивительно, как не путалась в них при ходьбе. Когда она раздевалась, смотреть на нее было забавно – будто большую луковицу постепенно расслаивают, пока не останется одна сердцевина. Так однажды сказала мне Тивви, хотя она, вообще-то, шутить не умела. Надо думать, зрелище было и вправду потешное. Ну а я, если видела ее мать вместе с мужем-пономарем, всегда представляла себе, что она очень пухлый кудель пестрой шерсти, а он тонкий черный стояк прялки для этой кудели. С приходом Тивви и ее матери нас стало восемь, и под уютное стрекотание прядильных колес, согретые огнем в очаге, мы завели приятную беседу.

Потом к нам присоединилась жена погонщика волов с фермы в Плаше. Она привела с собой двух дочек – обе длинные и какие-то чересчур робкие, будто пришибленные, несмотря на высокий рост. Люди говорили, что по субботам отец привязывал их к воловязи и плетью учил послушанию. Если мать обращалась к ним, обе разом вскакивали и низко склоняли лебяжьи шеи. Двенадцатой стала жена пастуха с вересковых пустошей за Плашем. Странное создание! Но красотой ее бог не обидел – на таких все мужчины облизываются. Плечи у нее были покатые, бедра стройные, а волосы точно вороново крыло. Еще у нее были зеленые глаза и нежный, как у спелого персика, румянец. Она загадочно улыбалась чему-то, словно сказочная фея. Про нее разное болтали, а уж с какой долей истины, я знать не могу. Якобы ее муж-пастух задаром пользовался пустошами, которые принадлежали хозяину трактира в Силвертоне, потому что каждый год в день летнего солнцестояния Фелена, его жена, поднималась на скалистую вершину холма и всю ночь до утра проводила с трактирщиком. Или еще того хуже: якобы кто-то своими глазами видел, как она танцует голышом под луной в центре круга из ревущих быков и баранов и как в этот круг запрыгивает косматое чудище с рогами на голове – не иначе сам Сатана! – и отплясывает с ней, дико гримасничая и кривляясь… Но мне она казалась вполне безобидной, приветливой и спорой в работе. Однако жене погонщика волов явно не нравилось, что ее дочки должны прясть рядом с этой Феленой. Жена погонщика была так благонравна и благочестива! Предпочла бы вовсе не знать, чем занимаются молодые пары между венчанием и крещением. Она делала вид, будто не замечает Фелену, даже не поздоровалась с ней, и моя добрая мама попыталась сгладить неловкость: