Книга Непреднамеренное отцовство, страница 88 – Маша Малиновская

Он шепчет мне это в ухо, сжимая до хруста в рёбрах, а я впитываю эти слова в самое сердце, окончательно осознавая и принимая, что безвозвратно полюбила его. Всем сердцем, всей своей душой.

— Я тоже… так страшно было, что не увижу тебя больше, — шепчу в ответ.

— Я вас обратно в Элисту отправлю, потому что со мной рядом с вами что-то случается уже не в первый раз. Не прощу себе… Лучше сам буду, только бы с вами всё хорошо было.

— Размечтался, Нажинский, никуда мы уже не поедем.

Мы приходим в себя только когда Ромка дёргает за пальто. Будто на поверхность выныриваем. И замечаем, что на нас все смотрят. И полицейские, и эта женщина, и даже Пётр.

Я смущённо отлипаю от Нажинского и беру Ромку за руку. Будто погружаюсь в тень Ярослава, предпочитая дальше всё решать ему. И мне это приятно. Пусть он позаботится о нас с сыном, потому что я, оказывается, действительно устала быть сильной и главной. Особенно в эти два дня.

— Спасибо вам, — Ярослав подходит к леснику и протягивает ему руку, а тот крепко пожимает её в ответ. — Я у вас в неоплатном долгу.

Пётр кивает в ответ и улыбается. И улыбка эта делает его чем-то похожим на большого, ещё весьма молодого, деда Мороза.

— Береги свою жену, мужик, она у тебя сильная, несмотря что сама как аленький цветочек. Я таких мало видел.

— Обещаю, — кивает Ярослав.

Они снова пожимают руки, Пётр салютует мне и машет Ромке, а потом садится в свой рычащий недовольно джип и уезжает восвояси.

— Рада, что вы нашлись, София. Мы всем отделом волновались, — кивает, улыбаясь, женщина.

— Спасибо, — киваю ей в ответ. — Простите, вы… может это и нетактично, но так похожи на секретаря Ярослава. Сёстры?

— Это долгая история, — усмехается Нажинский. — Дома расскажу. А теперь поехали уже домой.

— Да, поехали домой, — киваю, впервые действительно ощущая домом его квартиру.

— Ты был не обязан, — говорю тихо, понимая, что он ведь действительно мог выбрать не нас и не каждый бы его за это осудил. — «ГеоГорИнвест» — компания, которую ты вырастил такими усилиями после руин, что остались тебе от отца. Это годы работы.

Нажинский обнимает меня сзади. Рома уже час как спит, а мы стоим у окна, вглядываясь с высоты, как пушистый снег кружится и тихо падает вниз. Небо такое же набитое снегом, как и вчера, но оно не кажется тяжёлым, а скорее пушистым и каким-то уютным.

Или это мне в объятиях Ярослава так уютно.

— Ничего нет важнее и дороже вас, София, — отвечает так же тихо. — Я даже не колебался. Оно само так ясно в голове стало, как белый день. Да и тем более, обошлось.

Сейчас такой интимный момент. Мне кажется, мы с Ярославом по-настоящему стали близки именно сейчас. Рухнули последние преграды и недопонимания. Его поступок — отказаться от всего, не разбираясь, ради меня и сына, меня по-настоящему поразил и впечатлил.

— Рома очень гордится тобой, обожает просто. Потому что ты действительно этого заслуживаешь.

— А ты? — спрашивает едва слышно, а в голосе пробивается надежда. Интересно, его кто-нибудь когда-нибудь хотя бы за что-то вообще хвалил?

Я разворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Готова сказать то, что тёплым электрическим шаром пульсирует в груди в последнее время, а сегодня обрело чёткие, понятные границы и формы.

— А я тебя люблю, — говорю прямо. — И горжусь, конечно же, тоже.