Книга Сначала повзрослей, страница 60 – Маша Малиновская

Герман

Гореть мне в аду за её слёзы, которые сейчас скатываются по нежной коже её щёк, когда мы проходим точку невозврата.

Женя зажмуривается и закусывает нижнюю губу, задушено выдыхая с каждым тугим, болезненным для неё толчком. Мне хочется хоть как-то облегчить ей этот сложный для каждой женщины переход во взрослую жизнь.

— Продолжай, — шепчет, когда я замираю, давая ей свыкнуться.

Она невероятно узкая. Настолько, что в ней быть непросто. Двигаться приходится, преодолевая силу и крепость её тугих мышц, которые впервые подвергаются такому воздействию и растяжению. И для неё это больно.

Я стараюсь. Очень стараюсь быть мягче. У самого уже вся спина мокрая от напряжения, мышцы вибрируют, но сорваться нельзя. Женя слишком нежная, слишком неопытная.

Постепенно она немного расслабляется. Больше не кусает губы. Конечно, сама не двигается, рано ещё, но вижу, как наблюдает за ощущениями. А потом я чувствую, как её тонкие пальчики легонько перебирают по моей спине от поясницы до лопаток и обратно.

Это срабатывает слишком мощным триггером. Лёгкое, невесомое касание вдруг становится спусковым механизмом.

Только бы не слететь по полной.

Я подсовываю ладонь ей под ягодицы и, не сдержавшись, вжимаю в себя, подавшись навстречу. Она охает и выгибается.

— Женя… Женечка, — голосовые связки будто кто-то в кулаке сжал, как и яйца, собственно, — больно? Прости меня.

— Не больно… — дышит часто, до хрипоты, — не сильно, честно. Продолжай, я ещё так хочу, ещё хочу…

Соблазн поддаться на её разрешение велик. Сняться с тормоза так хочется, что в ногах мышцы до мелкой дрожи сводит.

— Ты только не молчи, ладно? — целую её нежный, дурманящий рот, — не терпи. Скажи, если тяжко будет, хорошо?

— Хорошо, — кивает. — Я скажу. Правда, скажу…

Толкаюсь в неё сильнее, потом снова и снова. Позволяю себе чуть больше. И ещё немного.

Стараюсь не быть животным, это ведь её первый раз. Как могу стараюсь. Но мне кажется, последние толчки, когда уже туман застилает глаза пеленой, когда логика вязнет, а самоконтроль становится слишком шатким, эти толчки выходят слишком резкими. Женя вскрикивает и сжимает пальцами покрывало, а потом замирает, позволяя мне испытать свой эгоистичный финал.

Женя подтягивает коленки и сворачивается клубком, когда я её отпускаю. Она очень юна, но сейчас я вижу, насколько она уже женщина. В своей едва раскрывшейся сексуальности она прекрасна: грудная клетка часто вздымается и опускается, впалый живот трепещет, щёки раскраснелись, длинные волосы разметались по постели.

Сорванный цветок.

Нежный, ароматный, живой.

Такой не бросить под ноги, не отмести в сторону. Такой любить и лелеять надо.

Только… имею ли я право на это?

Я и срывать-то его не должен был.

Осторожно, чтобы Женя не видела, сдёргиваю окровавленный презерватив и зажимаю в кулаке. На своём животе тоже вижу кровь. Надо в ванную, смыть, ей ни к чему лишний раз пугаться.

Прикрываю её покрывалом и ухожу. В ванной смотрю на себя в зеркало, уперевшись руками в раковину. Хочется в морду себе дать.

Поддался эмоциям. Сорвался к чертям собачьим. Нельзя было, нельзя.

Какого хрена, придурок ты великовозрастный?

Ладно она, девчонка ещё совсем. Испугалась. На эмоциях. Влюбилась своей юной влюблённостью, не понимает пока, что это не навсегда, что не нужен ей мужик в два раза старше. Да с историей.