Книга Ветер в кронах, страница 101 – Елена Лабрус

Я искренне надеялся, что родится девочка. И не знаю за что, клянусь, я не достоин такой чести. Может быть, авансом, но я получил свёрток, перетянутый розовой лентой. И в день, когда я увидел этот чистый удивлённый взгляд, я первый раз подумал, что в кои-то веки совершил что-то стоящее.

Я любил смотреть, как она спит. Переживал, когда, она тужилась, пачкая пелёнки. Вытирал собственные слюни, когда она самозабвенно мусолила кулак. Ненавидел, когда она краснела, надрываясь в требовательном крике. И ревновал её к материнской груди.

Всё, чего я так долго искал. Не полутона, не бледные тени, не оттенки — вся безумная палитра чувств, яркая до рези в глазах, к нелепому существу нескольких дней отроду.

Это сильно. Это отвесно. Оглушительно.

И я оглох, ослеп, обездвижел. Умер и заново возродился в этой сути, частично сложенной из моих клеток, сотканной из нитей моих хромосом, изваянной в последовательности моих генов. Она совершенна. Она — моя дочь!»

Катя вытерла слёзы, комкая салфетку.

Мама говорила, отец даже не приехал встречать её в роддом. В прокуренной квартире, полной пустых бутылок, она положила Катю на кресло прямо в одеяльце и молила бога, чтобы дочь не проснулась, пока грязные простыни со следами отцовских развлечений она не заменит на те, на которые не страшно положить грудного ребёнка, а полы не отмоет до состояния, когда на них без опаски можно будет ступать.

Да, потом были цветы, воздушные шары, нарядная коляска и мольбы о прощении на коленях. Отец любил красивые жесты. Только то ощущение гадливости поселилось в матери навсегда. Оно разъедало их отношения, как рак. Она так и не смогла ему простить того единственного дня, когда из-за вспышки инфекции её скоропостижно выписали из роддома и вещи ей привезла соседка. Она словно прозрела, увидев неприглядную суть старого кота, слишком самодовольного, чтобы даже вылизаться, как следует.

Андрей был прав, не стоит ворошить этот пепел. Катя найдёт только то, что ищет. Увидит то, что захочет знать, и, не задумываясь, отринет всё, что не будет вписываться в рамки её мнения об отце. Она никогда не докопается до сути.

И Глеб был прав — возможно, ей повезло вырасти без отца.

Катя мечтала об этой тишине, чтобы остаться наедине с отцовскими тетрадями. Но у неё нет отца. И нет ключей от той двери, которую так опрометчиво она пыталась открыть. Всё, чем он был, никогда не понять по тому, что от него осталось. Всё, что он чувствовал, умерло вместе с ним.

Она аккуратно сложила тетради в пакет и унесла в кладовку. Может, когда-нибудь она к ним вернётся. Может. Когда-нибудь. Когда будет считать эти записи просто очередной книгой. В которой нет человека, а есть только опыт, мастерство и писательский талант.

Бессонная ночь, полная горьких раздумий.

Кате опрометчиво показалось, что в отношениях с Глебом они поставили точку. Но даже если бы не эта беременность, только сейчас ей стало очевидно, что всё с точностью до наоборот.

Он привёл её в дом, в который никого не приводил, он познакомил её со своими друзьями. Он открылся ей с той стороны, где ей было с ним легко и уютно. Словно у красивого здания «Глеб Адамов» был богатый, нарядный лицевой фасад, в который никогда бы не постучалась такая «нищенка», как Катя, но был и уютный тенистый дворик. И с чёрного входа, где «только для своих» он привёл её туда за руку. И дал понять, что её страх перед ним беспочвенный. Её предубеждение беспричинно. Он не небожитель, не козёл, не урод, не беспринципный похотливый самец. Для неё — нет.