Книга Держи меня, Земля!, страница 133 – Елена Лабрус

— Нашла о чём беспокоиться, — усмехнулся он. — Люди вообще склонны распускать сплетни и всё переиначивать, как им видится с высоты их жизненного опыта. Никого не интересует правда. Ты её знаешь. Я её знаю. Этого достаточно.

— Как чувствует себя твоя жена?

— Прекрасно, — он хмыкнул. — Я регулярно справляюсь о её здоровье у её врача.

— А с Настей вы разве не общаетесь?

— Лера, если ты хочешь поговорить о моей жене, давай я дам тебе телефон Степана.

— Боюсь, я буду не лучшей собеседницей, учитывая, что он категорически против того, чтобы ты со мной общался.

— Он не против. У него нет права голоса. Но о том, что он взял на себя опеку над моей женой, пока я активно самоустраняюсь, мне сказал даже врач. Благо мы с доктором старые знакомые ещё с тех времён, как я лично занимался организацией всяких учёб да семинаров, а он был нашим консультантом по «Женскому здоровью».

— Стёпа возит твою жену на осмотры? — усмехнулась Лера, вспоминая про тот огрызок в машине.

— И не только. Но я совершенно не настроен говорить про этих двоих, — Кирилл выдохнул. Кровать снова заскрипела.

— А про твоего брата можно задать тебе несколько вопросов?

Лера тоже сидела на постели, глядя, как за окном беснуется ветер и раскачивает скелеты деревьев на фоне серого неба, по которому совершенно невозможно было понять, какое сейчас время дня.

— Спрашивай, счастье моё. Тебе всё можно, несмотря на то, что я расстроен, даже зол. Это не из-за тебя. А Игорь был светлым и чистым человечком. О нём мне говорить всегда приятно.

— Скажи, он уже родился с отклонениями или это выяснилось потом? — Лера потянулась к приготовленной хурме, но подумала, что может испачкать документы, разложенные на кровати, и передумала. Отщипнула виноградинку.

— А как у грудного ребёнка можно выявить отклонения умственного развития? — Кирилл тоже чем-то захрустел, похожим на сухарик. — Конечно, нет. Всем казалось, что он растёт обычным малышом. В меру общительным. В меру развитым. Но потом он заболел, и это спровоцировало его проблему.

Лера посмотрела на фотографию. Старенькую, немного пожелтевшую. Симпатичному мальчишке на ней года три. Озорной взгляд, счастливая улыбка, в зубах зажат карандаш. И рисунок перед ним. Домик, дым из трубы. Обычный детский рисунок обычного нормального ребёнка.

— А что спровоцировало? Какое именно заболевание?

— Мама говорила, что это была прививка, — вздохнул он, поперхнулся своим сухарём, закашлялся. — Но врачи уверили, что прививка послужила лишь толчком, что всё дело в генетике. А мама у меня не из тех людей, что правды добиваются силой. Мягкая, интеллигентная, очень спокойная. Она доверилась врачам.

— А бабушка? Дед? Он не выглядит у тебя робким.

Пока Кирилл снова откашливался, потом шипел открытой бутылкой воды, пил, Лера пробегала глазами газетную статью о страшных последствиях прививок. Но вырезка была довольно свежей, не тех махровых лет, когда Игорю могли ввести такую же роковую вакцину. Рядом лежали и записи из его медицинской карты, в которой было указано, что на АКДС у него наблюдались субфебрильная температура, жидкий стул на десятый день. Госпитализация.

— Дед с бабушкой тогда устроили целое расследование, чтобы выяснить правду, — напомнил о себе Кирилл. — Но толком ничего не добились. Конечно, если бы что-то и было, врачи всё равно скрыли бы. И карточку потеряли, и записи удалили. Но когда стали выставлять виноватой мою мать, отец рассвирепел и запретил деду лезть. Здоровье Игорю уже было не вернуть. А потом родился я, и в страхе, что со мной может повториться то же самое, меня с детства таскали по всем врачам, каким только можно, и вклеили мне в анамнез эту «олигофрению в стадии дебилизма», которую к тому времени поставили брату.