Книга На букву "М", страница 73 – Елена Лабрус

Я знал. Мы все знаем, каким-то встроенным древним датчиком улавливаем, без глаз, без рук, без члена — он, по сравнению в этим высшим знанием, лишь жалкий флюгер — что это Она. Любовь, мать её ети!

И вдохнув прогорклый, табачный, чужой запах потрёпанной проститутки я лишь явственней почувствовал, что люблю и отправил профессионалку восвояси.

Хотя потом, в ванной, опрокинув стаканчик виски и расслабившись, конечно, пожалел, что так бездарно её отослал. Надо было, конечно, хоть разок присунуть, чисто в терапевтических целях — яйца разрывало. Но справился сам.

Всю ночь пролежал без сна, сочиняя стихи.

А к утру их все забыл.

Весь день слонялся без дела как потерянный щенок. Качался на качелях в саду. Страдал.

К вечерней прохладе вдруг очнулся, решил «пописАть», но вспомнил, что отдал Софье диктофон. Расстроился. Потом меня осенила светлая мысль, что такая функция есть у меня в телефоне.

Электронная помощница всю ночь бодрым механическим голосом «открывала» диктофон. А слова лились из меня и лились, как из дырявого бурдюка.

«Слишком много нот, мой дорогой Моцарт, слишком много нот!» — ругал я сам себя, но не мог остановиться. И даже порадовался, что Софья, возможно, никогда это не услышит. Если я включу записи в книгу — она же всё поймёт.

— В этот день междометий, протяжный и душный, — вдруг вспомнил я сочинённые строки, воодушевился, а потом понял, что кажется кого-то сплагиатил, и снова скис.

Она всё поймёт. Как я страдал. Как я, а не Бесс… «метался в четырёх стенах, бредя ей, изнемогая. Сгорал, вырываясь пламенем в трубу, проносился дымным мороком, нагоняя страх на окрестные деревни, и снова возвращался в камин, чтобы жалкой горсткой пепла скрючиться в углу. Он не мог сказать ей: «я люблю тебя», ведь это наложенное на него проклятье. Оно убьёт его, раздавит как орех его бессмертную душу. И не мог не сказать. Потому что любил. А она… ни за одно, так за другое, раньше или позже, она всё равно бы его возненавидела. За все те мучения, что он ей причинил. За беды, преследующие её по его вине…»

Я падал на кровать и разбивался, как разбивался, падая на скалы бессмертный демон. И раз за разом проходя все круги ада, возвращался и оживал вновь.

Я предал сам себя. Ослеплённый, израненный, я жил эти жалкие дни чувствами к одной женщине и полюбил другую, которую тоже предам, когда прозрею.

Он не мог себя убить, сказав ей «я люблю», как я не мог выколоть себе глаза ради того, чтобы никогда её не видеть. Это бессмысленно и беспощадно, впрочем, как и всё, что мы с собой творим. Ленимся, жадничаем, ревнуем, завидуем и прочая, прочая, прочая…

На следующий день к вечеру припёрлись гости. Так, ничего особенного, соседи. Но я ждал мою Софьюшку, смирившись с тем, что да, я гад, что плотское во мне победило платоническое, уже был весь в предвкушении, поэтому скоротать эти пару часиков в приятной компании под домашнее винишко был не против. Но, когда она позвонила, что будет завтра… в ход пошли напитки покрепче.

В общем, Зина права: я накидался до беспамятства.

— И она до сих пор не приехала? — хмыкнул я, услышав который час.

А потом уловил звук мотоцикла. Большого мощного мотоцикла. Как раненый зверь почуял запах кожаной куртки, мускусной мужской плоти и всего, что обычно бывает, когда девятнадцатилетние девушки возвращаются с блестящими глазами, к обеду.