Книга На букву "М", страница 59 – Елена Лабрус

Софи. Моя милая Софи.

От чьих прикосновений я впадаю в живородящий творческий экстаз.

Кто ты? Какая ты? Порой я гадал, но хотел ли знать? Я не хотел даже прозревать, хотя уже отчётливо видел свет сквозь прикрытые веки. И с каким-то упоением думал о том, как до этого ещё далеко — до того момента как я начну видеть и буду раздавлен, сломлен реальностью.

Софи. Моя нереальная Софи. Не исчезай.

Даже к тем двум дням, на которые (последние, ты обещала) ты ещё меня покинешь, я уже мучительно готовлюсь как к обрезанию. Как это трудно: не слышать тебя, не чувствовать жалящих искр, что ты из меня высекаешь.

Моя Софи.

Я тобой болен. Заражён. Брежу. Схожу с ума. Но эти восходящие потоки вдохновения, к несчастью, поднимают в боевую готовность орудие, которое ещё не разучилось стрелять.

И это становится невыносимым.

— Это уже было, — откинулась она к спинке стула и, тихонько кряхтя, с трудом расцепила затёкшие ноги. Плохая привычка складывать их одна на другую, но она всё время сидит именно так. А я, предвкушая очередную разлуку, уже зная, что не напишу без неё ни строчки, словно насиловал её эти два дня своими мыслями, что генерировало и генерировало на неё моё творческое воображение.

— В каком смысле было? — заскрипел я креслом тоже откидываясь к спинке, по голосу, дыханию, звукам, с которыми она разминала шею и плечи, понимал, как она истерзана и устала.

— В прямом. В «Пасмурных городах», когда Вера приходит к Илье там уже есть все эти ваго, вэлато, вэнусто. Красиво, приглушённо, изящно.

Да что ж у меня книги все такие неплатонические. Точно, ведь там я тоже описывал акт далеко не романтической любви музыкальными терминами.

— Но можно оставить, как подпись мастера, фирменный штрих, код, — словно опомнилась она, что делает мне замечание. И не в самой нежной форме.

Понимаю, что это от усталости. Я же строчу как сумасшедший. Вернее, она строчит. Не разгибаясь. И за те несколько часов ночного сна, я, обуреваемый вовсе не невинными фантазиями о ней, закутанной в кокон одеяла, успеваю наговорить ещё тысяч десять знаков на диктофон. И пока сам отсыпаюсь с утра, выдохшийся, выплеснувший преследующие меня эротические видения в микрофон, она, давясь кофе, старается набить текст в файл к моему пробуждению.

— Серьёзно? — хмуро спросил я. Она дёрнулась, кашлянула, словно хотела извиниться, но не успела. — Ты читала «Пасмурные города»?

— Я читала всё, — улыбнулась она.

И… «эРБэБэ»? — застыл я, вдруг осознавая почему она такая «моя». Почему словно чувствует меня, знает, понимает.

— Угу, — засмущалась.

— А..

— Да.

— Я же не сказал, что, — улыбнулся я. — Но вижу, ответ очевиден.

— Все двадцать восемь. Их же двадцать восемь?

— Наверно, — пожал я плечами. Давно не считал. — И какая по-твоему лучшая? А какая больше всего про меня?

— Лучше книг могут быть только книги… те, которых ещё не читал, — улыбнулась она. — Но вы не ваши книги, — снова закинула ногу на ногу, и я затаил дыхание, боясь услышать, что же она скажет. Я не мои книги, а… — В жизни вы совсем другой. Вы интереснее, глубже, сильнее.

Будь у меня не завязаны глаза, я бы, наверно, прослезился, но только судорожно сглотнул, а потом усмехнулся:

— Я бы сказал: прозаичнее. И не хотел бы тебя разочаровывать, но поверь, я намного хуже своих книг, — вздохнул я и поторопился сменить тему. — Дальше пишем, Софья Алексеевна? — вернулся в исходную позу раздумывающего поэта. Мне бы гусиное перо в руку, чтобы меланхолично им покачивать.