Книга На букву "М", страница 41 – Елена Лабрус

— Угу, — кивнула я.

— А вы что же стоите? — всплеснула руками Зина, материализуясь в дверях. — За стол, за стол. Я уже пироги несу.

— С капусткой? — как не в чём ни бывало довольно потёр руки Тюленьев-Анисьев.

«Куда тебе ещё пироги жрать? Скоро писюн свой только в зеркале будешь видеть», — зло фыркнула я про себя.

И не дожидаясь, когда меня начнут уговаривать, заняла одно из приставленных к столу креслиц. Лицом к распахнутой настежь двери на балкон. Полукруглый. С резными балясинами. И вдруг почувствовала себя как дома. Словно когда-то давно, пару веков назад я уже жила в таком же светлом красивом доме. Провожала мужа, махая платком с этого балкона вслед его скрипучему экипажу. Рожала детишек одного за одним. Танцевала на балах. Да что там, блистала. И мой ревнивый муж немало стрелялся на дуэлях за мой дерзкий свободолюбивый нрав…

— Софья Алексеевна, вы о чём, голубушка, мечтаете? Я уж второй раз спрашиваю вам пирог сладкий или с рыбкой положить, а вы молчите.

— С рыбкой… э-э-э, — сморгнула я, глянув на домработницу. — Простите, я не спросила, как к вам можно обращаться, — и смутилась, первый раз увидев блеснувшую улыбку Данилова, которого Зина уже и привела, и за стол усадила. Вот именно с такой, озорной, ослепительной улыбкой он, а не кто-то другой, брал из рук секунданта мушкет. Блин!

— Да зовите Зиной. Все так зовут, и вы зовите, — положила мне добрая женщина на волнистый по краю фарфор тарелки кусок пирога. Пока с трудом, с нежеланием, со скрипом я вытаскивала себя в настоящее. Нечаянно глянув, не остался ли на запястье веер, которым можно было прикрыться и обмахнуться, скрывая пунцовые щёки и неловкость. Хотя от кого? Данилов меня и так и не видит.

И если бы не предупреждение Анисьева, вечер воистину можно было назвать упоительным. Надрывались цикады. Шуршал раздуваемый ветром бархат штор. И Данилов ничего не ел, словно тайно был влюблён и кусок из-за переполнявших чувств не лез ему в горло. А ещё мы словно играли в жмурки, и он водил. Ему удивительно шёл этот чёрный шёлковый шарф на глазах. Кажется, я видела этот шёлк у него на шее в университете. Теперь Фемид стал похож на пирата. На отчаянного дерзкого влюблённого пирата, что сидел, вальяжно развалившись в кресле.

И это заметила не одна я.

— Что это с тобой? Ты прямо сияешь, — облизывая липкие от сладкого пирога пальцы, удивился Анисьев.

Лениво потянувшись, как сытый кот, Великий Писатель ответил:

— Я снова пишу, мой друг. Пи-шу.

— Гер, какая она? — оставшись с Герасимом один на один, я наконец задал вопрос, который зудил хуже чесотки.

Софья поехала домой. У неё была вторая работа, что я надеялся в недалёком будущем исправить. Да, я был неисправимым эгоистом. И закостенелым индивидуалистом. Если ты работаешь на меня, то двадцать четыре на семь в моём полном распоряжении. Это знала Зина, это знал Герасим. Софья ещё не знала. Я не стал пугать девушку в первый же день, что она должна принадлежать мне и только мне и днём и ночью. И была эта мысль не такой уж и целомудренной, судя по тому, как распирало меня изнутри от слепой влюблённости в полном смысле этого слова.

Оставшись одни, из-за стола мы с Герасимом пересели на диванчики ближе к балкону.

И я даже рискнул откусить пирог, но замер с полным ртом, ожидая и боясь ответа. Нет, меня не испугает, если она горбатая карлица или — что хуже — сисястая блондинка. Я хотел знать насколько могу доверять своим ощущениям без зрения. И боялся услышать, что они меня подводят.