Книга На букву "М", страница 40 – Елена Лабрус

— Простите. Я?

— Ты, ты, — словно потыкал он в меня пальцем, а не местоимением. — Это же ты та официанточка с банкета?

— С какого банкета? — на всякий случай уточнила я. Без всякой левой мысли, между прочим, мало ли в его жизни было банкетов. Но он не поверил:

— Вот только не надо тут передо мной прикидываться, — выглянул он из-за меня, видимо, убедиться, что мы одни.

— Да в чём? — вдруг как-то неловко почувствовала я себя на узорчатом ковре в кроссовках. На него бы ступать в атласных бальных туфельках. И кокетливо скрестив ножки, обмахиваться веером, сидя на кривоногом диванчике. Строить глазки кавалерам. Клеить на щёки кокетливые мушки. Читать вслух романы о благородных конях и их смелых рыцарях. Или наоборот. В общем, точно не выслушивать претензии невысокого упитанного мужика, которого я второй раз в жизни вижу.

— Я спросил какого хрена ты здесь делаешь? — понизил он голос и зашипел угрожающе.

— Вообще-то работаю, — показала я пальцами, словно играю на пианино, но он понял.

— Секретаршей?!

— Да называйте как угодно.

— Он что, тебя уже нанял? — воровато оглянулся Анисьев.

— Да, — уверенно заявила я. И пусть немного предвосхитила события, но сказала то, в чём не сомневалась.

— И он знает кто ты? Он тебя узнал? Ты представилась? — больно схватил он меня повыше локтя.

— Что вообще за допрос? — убрала я его руку. — Нет, не сказала.

Он вдруг растянул губы в кроткую улыбочку и коротенькие ручки приподнял перед собой словно извиняясь, успокаивая.

— Вот, деточка, и не говори, — погладил он меня по плечу. — Не напоминай, миленькая, ему про тот банкет.

— Это ещё почему? — отшатнулась я от его мягких лапок.

— Понимаешь, — разглядывал он меня в упор, и голосок его зазвучал приторно-ласково. — Леонид Юрьевич человек творческий, нервный. Он же после того банкета в аварию попал. Ослеп. Зачем лишний раз напоминать ему об этом? Он расстроится. Впадёт в меланхолию. А он же тебя всё равно не видит. Так не всё ли равно?

— А если не всё? — хоть и видела я в его словах смысл, но не чувствовала особой заботы. — Вам-то, сударь, какая печаль?

Благостность как маска сползла с его лица, когда он рванул меня к себе.

— Слушай сюда, деточка, — угрожающе зашептал он. — Если ты хоть словом, хоть полусловом заикнёшься о том, что слышала. Если только намекнёшь что-нибудь обо мне и, — он снова оглянулся, — ну ты знаешь о ком.

— Да отвали ты, дядя, — толкнула я его в грудь. — Ничего я не слышала. И вообще не знаю о чём ты.

— Я предупредил, — убрал он, наконец, свою лапищу, и я невольно потёрла предплечье. — Не вздумай пикнуть.

— А то что? — хмыкнула я.

— Тебе не понравится, — со вздохом произнёс он так устало и обыденно, словно пылинку с лацкана смахнул. И вот этому его ленивому движению я поверила больше, чем всем его словам.

А ведь он может. Что ему стоит устроить мне какие-нибудь неприятности? Мне вообще устроить неприятности легко, за меня даже заступиться некому. Только чего же такого страшного я услышала, раз он настолько боится, что это дойдёт до ушей Данилова.

Я неопределённо помотала головой.

— Ты меня поняла? — выдвинул он вперёд нижнюю челюсть как бульдог. Вот только его округлый бритый подбородок выглядел скорее бабским, чем волевым — нужного эффекта не произвёл. Бульдог из него вышел так себе. Нечистокровный. Словно его мамаша тюлениха спарилась с кобелём. Вот и вышел он такой: брыли бульдожьи есть, слюни есть, а всё остальное от тюленя.