Книга Станешь моей?, страница 84 – Елена Лабрус

— Я и понятия не имел, что у вас всё настолько серьёзно, – охотно веря своим ушам, согласно качаю я головой. И как бы мне хотелось, чтобы то, о чём говорит Рене, было действительно настоящим. Ведь где-то глубоко внутри в Эване есть всё это. Я точно знаю. Я это ещё помню. И верю, что никуда оно не делось. Но меня удивляет, что я не замечал и не подозревал об их отношениях с Рене.

— Да что ты вообще замечал, Адам? – пожимает она плечами на мой вопрос. – Закрытый в раковине своего безразличия, словно запертый навсегда в своём прошлом, наверно, ты только Эвана и замечал. Да и то только тогда, когда он тебя задевал. Цеплял своими издёвками. Словно выковыривал как устрицу острой вилкой, поливал кислым лимоном. Тогда да, ты съёживался, реагировал, начинал дёргаться, оживал.

— Хочешь сказать, что я для всех тут дохлый моллюск?

— Скорее земноводное. Мы в школе препарировали таких лягушек. Когда на вид она вроде мёртвая, а тыкаешь в определённое место, и она дёргает лапками.

— Я не дохлая лягушка, – встаю я, просто не в силах сидеть, осмысливая услышанное.

И расхаживаю взад-вперёд по маленькой комнатке, меряя её шагами.

— Уверен? Ты же любишь её, Адам, – видимо решила меня всё же добить Рене, чтобы уже и лапками не дёргал. Или скорее использовать: избавить Эвана от Евы моими руками. Впрочем, здесь мы на одной стороне.

— Ты не слишком громкими заявлениями бросаешься?

— Я не первый день тебя знаю, Адам. Месяцами наблюдаю за тобой. Да, для себя ты этого не сделаешь, но сделай это ради неё: борись. Отними. Забери. Добейся. Он не будет с ней счастлив. Он просто пытается тебя оживить, заставить чувствовать. Хоть что-то. Ревность, обиду, злость. Хочет заставить тебя захотеть жить.

— Правда? Тогда у него получилось нечто обратное. Особенно когда ты подсунула мне эти вырезки про Евиного отца, – останавливаюсь я напротив неё, сидящей на диване, подогнув ноги.

— Какие вырезки? – хлопает она глазами.

— Про смерь тех военных. Статью. Некролог. С фото. С подробностями гибели и проводов.

— А это важно для тебя? – искренне удивляется она.

— Это всё перечёркивает, Рене. Делает наши отношения с Евой невозможными. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы она выбрала меня. Но я оттолкну её сам, если это вдруг случится. И я уже дал слово Эвану, что, если он оплатит операцию её брату, я отработаю этот миллион.

— Нет! Нет, нет, нет, – хватается она за голову. – Тебе же может потребоваться не год, не два, может, не хватит даже всей жизни, чтобы эти деньги отработать. Об этом ты подумал?

— О, нет. Так долго – это вряд ли. Но ты права – как раз вся жизнь у меня на это и уйдёт. И, пожалуй, я даже смирюсь с тем, что останусь должен.

— Адам, – хмурится она и встаёт. – Что ты задумал?

— Ничего особенного, Рене. Но в тот день, когда мне придётся спросить её «Станешь моей?» меня для этого мира не станет.

— И я надеюсь, это – аллегория? – подходит она вплотную.

— Конечно, – беззаботно улыбаюсь я.

— А ты ещё более сумасшедший, чем он, – смотрит она на меня. И даже не знаю от этого взгляда мне так жутко или от той решимости, что я вижу на её лице. Решимость, которую она подкрепляет словами: – В тот день, когда она скажет «да», если ты передашь её с рук на руки Эвану, знай, что для меня этого мира тоже не станет. И это не аллегория, – отворачивается она. Хватает банку и идёт выкинуть недоеденное мороженное.