Книга Станешь моей?, страница 46 – Елена Лабрус

— Это потому, что ты новенькая, – откидывается Анита на подушки и кладёт руки на спинку. – И ещё ничего не понимаешь.

— И чего же я не понимаю? – оборачиваюсь я к ней.

— Что он как пустой сосуд. Как вон та лампа, – показывает она на стеклянный плафон освещения сада, которое в тени горит даже днём. Везде. Кроме этого фонаря. – Красивый. Изысканный. И сломанный.

— Сломанный?

— Правильнее, наверно, сказать: сломленный. Он словно что-то потерявший. Или уже отчаявшийся найти. Неужели ты этого не чувствуешь? Его одиночество. Пустоту. Надлом. Хотя откуда, – тяжело вздыхает она. – Ведь это ты словно зажигаешь в нём свет. С тобой он словно оживает.

— Не знаю зачем ты всё это выдумываешь, Анита, – качаю я головой, хотя от её слов так болит и разрывается в груди, что хоть руками держи. – Да только всё это глупости. Ко всем он относится одинаково. Каждую убеждает в её исключительности. Вот как ты меня сейчас. Но на самом деле все мы тут равны. И все рано или поздно отправимся домой. В том числе и я.

— Как знать, как знать, – загадочно пожимает она плечами, а потом кивает головой, показывая мне за спину. – Доктор. Кажется, тебя ищет.

— Да чего уж тут знать, всё понятно, – оглянувшись, отвечаю я. – Можно возьму? – показываю на книгу. Получив разрешение, встаю, прижимая к себе томик, и направляюсь к женщине в белой униформе, что высматривает меня среди кустов.

— Ева, – приветливо улыбается она. – Прости, что отвлекаю, но мне нужно, чтобы ты подписала кое-какие бумаги. Надолго не задержу.

— А это что? – сидя за столом в её небольшом кабинете, разглядываю я бланк.

— Подтверждение, что ты проинформирована о всех процедурах и лекарствах, что мы тебе вводили и предупреждена о возможных последствиях воздействия яда токсопнеустеса, – протягивает она ручку.

И пока я читаю непонятную мне латынь и ставлю свои закорючки в нужных ячейках и под фразой, что я видела предупреждающие сообщения, когда полезла в воду, доктор рассказывает, что у меня возможны остаточные судороги, так как яд нейротоксичен, нарушение менструального цикла, боли в повреждённой конечности, даже после полного рубцевания шрама, ну и так, по мелочам.

— Здесь стоит моя личная печать, но ни адреса, ни места этого стационара не указано, – протягивает она лист. – Только сам факт оказанной помощи, где бы ты её ни получила. Адам! – здоровается она поверх моей головы и продолжает невозмутимо что-то объяснять, только я её уже не слышу.

«Адам?! – всё обрывается у меня внутри, когда он молча подходит и останавливается у стола. Просто от того, что он рядом, я уже в панике. Но потом до меня доходит и другое: – Ведь он должен быть с Кейт. Но раз он здесь, значит, с Кейт поехал… Эван?»

Я заставляю себя поднять голову, чтобы убедиться: это именно он. И словно обжигаюсь о его спокойный внимательный взгляд. А, судя по удушливой боли, что сжимает грудь, я стала на него настолько болезненно реагировать, что равнодушной выглядеть у меня не получилось. Особенно когда он потянулся, чтобы взять книгу, и мне пришлось отпрянуть.

Но кроме досады на себя, что выдала свои эмоции с потрохами, и волнения от его близости, пока он листает страницы, едва не прислонившись ко мне бедром, чувствую я и другое.

«Значит, это Эван сейчас с Кейт?» – неожиданно просыпается во мне что-то похожее на ревность. И нежелание ни с кем делить хотя бы его. И злость, что я эту «неваляшку» Кейт ещё и защищала. А она… Хотя что она? Она, наверно, и не подозревает, что эти двое меняются как… латексные изделия. И я имела в виду перчатки неанатомической формы, которые в паре настолько одинаковые, что какая на какую руку не поймёшь. Но «гондоны» определённо подходит им обоим больше.