Книга Станешь моей?, страница 40 – Елена Лабрус

— Я же правильно тебя понял? Ты решил остаться? – с восхищением глядит он на работу гримёра, что умело наносит на его руку одну за другой какие-то силиконовые пасты. – Это «работать» прозвучало так знакомо. Хм, – задумчиво подпирает он подбородок. – Кажется, из какой-то пьесы. «В Москву! В Москву! Работать! Работать!»

— Мне, к счастью, досталось другое классическое образование, – разваливаюсь я на стуле.

— Ах, да, – улыбается он. – Тебе достался классический русский балет, мне – мировая литература. Ты не находишь странным, что наши родители воспитывали нас так по-разному?

И целых полчаса мы болтаем о чём угодно: о политике, культуре, искусстве, погоде, уходя всё дальше от предмета, с которого начался разговор, потому что я не хочу говорить о делах и родителях в присутствии гримёра, а Эван знает, что, не поговорив с ним, я всё равно не уйду.

— Согласись, шикарно, – протягивает он мне руку с розовым, едва начавшим затягиваться и отбаливать рубцом.

— На каких условиях я могу остаться? – наконец, задаю я свой вопрос, когда гримёр уходит.

— На прежних, Адам. Только теперь эти деньги будут капать на твой личный счёт. Если хочешь, составим…

— Нет, не хочу, – снова встаю я. – Тебе хватало моего слова до этого. Не думаю, что его нерушимость изменится теперь.

— Рад, что и ты во мне настолько же уверен, – улыбается он довольно.

— Но ты сказал: довести шоу до логического конца. Что это значит? – засовываю я руки в карманы, останавливаясь перед столом.

— Что одному из нас пора жениться, – отвечает он не задумываясь.

«Что?!» – замираю я, как громом поражённый.

— Да, да, не смотри на меня так, – закидывает он ногу на ногу. – И выбрать придётся одну из нынешних тридцати. Новеньких мы больше набирать не будем.

— Ах ты сволочь! – толкаю я бёдрами стол. Бокал с его шампанским падает, выплеснув содержимое на брюки, летит на пол и разбивается, но Эван даже не дёргается. – Ева! Я был уверен, что девчонка тебя зацепила, – упираюсь я руками в стол.

— Если бы ещё я был в этом настолько же уверен, – равнодушно рассматривает он мокрое пятно на штанах, а потом поднимает на меня непроницаемый ледяной взгляд. – Но ты прав. В ней есть всё, что я тщетно искал в женщинах столько лет. Она добрая, искренняя, нежная, естественная, забавная, умная, с чувством юмора.

— А ещё невинная, – добавляю я. – Подозреваю, её чистота и привлекает такого конченого перфекциониста как ты больше всего.

— Да, и это тоже. Ведь я даже поцеловал её первый, – задумчиво выдвигает он вперёд нижнюю челюсть. И хрен его знает, кого хочет обмануть: меня, очередной раз обесценивая значимость для него другого человека, или себя, отказываясь признать, что он чувствует к ней нечто исключительное и, не удивлюсь, если настоящее.

Только меня разбирает злой смех на его откровения.

— То есть я по-твоему не считаюсь?

— Ты был после и это… – морщится он болезненно, – да, это ничего не значит.

— Нет, Эв, я был до.

— То есть? – хмурится он.

— Я бы на пляже, когда она наступила на ежа. И я оказывал ей первую помощь. Но знаешь, это было не просто дыхание «рот в рот».

— Вот умеешь ты всё испортить, – встаёт он, заставляя меня выпрямиться. А потом немного подумав, добавляет: – Но плевать! Тебя кто только не облизывает, кто только не садится на твои колени, как на общественный толчок. Ты и правда не считаешься, Адам.