Книга Элемента. L, страница 159 – Елена Лабрус

Феликс помнил каждое слово того их застольного разговора, только совсем забыл про то, что должен ее был очаровывать и влюблять. Она говорила о том, что никогда не была за границей. Ему, проводившему в зарубежных поездках большую часть своего рабочего времени это было странно. И еще более странным было то, что она не хотела никуда ехать. Девушки, с которыми он общался, если еще не были где-то за рубежом, то мечтали обязательно побывать, а те, что бывали, мечтали непременно поехать еще, и еще, и еще. И так преданно, так по-собачьи заглядывали ему в глаза и завидовали, что он объездил весь мир. А Ева не заглядывала, не завидовала и вообще считала, что ездить как это делает он – по работе, важному делу, в поисках вдохновения или по еще какой-нибудь причине - правильно, и нужно. А так как она не имела ни одной хоть сколько-нибудь уважительной причины отправиться в путешествие, то и смысла в этом не видела и не хотела.

— А на отдых? Куда-нибудь к морю? – предположил Феликс.

— Знаешь, где бы я действительно отдохнула? – спросила она, - У бабушки в деревне. В том самом старом доме, и в том самом старом саду, где я видела, как сажают деревья.

— Снова перечитывать Чехова? – улыбнулся он.

В парке он еще помнил, что должен ее очаровать, а потому узнав, что она сейчас читает Чехова, умничал и поражал ее своими познаниями его творчества. И она, ни разу не перебила его за время этого многословного монолога. Он же пояснял ей чем отличается раннее творчество Чехова от позднего, что восхищало в нем его современников и почему он был мастером короткого жанра. Потом перестав, наконец, красоваться, он решил узнать зачем она то его сейчас читает.

— Недавно в одной интернет-публикации я прочитала, что, когда Чехов был в Венеции, его встретила там Зинаида Гиппиус, и как все петербургские снобы, посчитала своим долгом поставить провинциала на место и намеренно запутала его в ценах на гостиницу. И написала в своем дневнике что-то типа «нормальный провинциальный доктор…тонкая наблюдательность в своем пределе…грубоватые манеры». И мне так стало обидно за него, что острое чувство несправедливости заставляет меня все перечитывать его рассказы и перечитывать, и перечитывать, и перечитывать. Но оно не отпускает. Чехов плохо видел, плохо знал иностранные языки, поэтому был практически беспомощен за границей, он был болен, четырнадцать лет он мужественно боролся с туберкулезом. И это так чудовищно бесчеловечно, жестоко и подло с ее стороны.

Всю его спесь разом как рукой сняло. Он мучительно рылся в бесконечной памяти Лулу, силясь выудить хоть что-нибудь успокоительное.

— Знаешь, может это тебя немного утешит, - наконец, сказал он, -  но эта Гиппиус, она вообще была сукой по жизни.

— А еще все они умерли, - грустно улыбнулась Ева.

— И давно умерли! И ты перечитываешь Чехова, а не Гиппиус. Ты любишь Чехова и плевать, что кто-то там позволил себе отозваться о нем плохо. Художника каждый может обидеть, - он подал ей руку, чтобы помочь спуститься по высоким ступенькам к самой воде.

— Откуда ты так много знаешь про Чехова? - спросила Ева, отправляя в рот кусок еще теплой пиццы, тоже вспомнив недавний разговор.

— Я так много времени провожу в дороге, должен же я себя чем-нибудь при этом занимать, - сказал он с невозмутимым лицом.