Книга Не отрекаются, любя..., страница 128 – Елена Лабрус

Она вздрогнула.

В прямом эфире на экране рухнуло здание. В одну секунду осело, исчезло за высоким забором, словно его никогда и не было. В воздух поднялся столб пыли.

А у Веры что-то словно рухнуло в груди и перехватило дыхание.

— Ну что, Вера Сергеевна, — проследив за её взглядом, равнодушно отвернулся от экрана Лев Измайлов. — Продолжим наш конструктивный диалог?

— Вы позволите воды?

— Конечно, — кивнул он своему адвокату и попросил налить даме воды на английском языке.

Маленький плешивый мужичонка в безупречном костюме и строгом плаще поверх него явился вместе с господином Измайловым.

— Мой барристер, — представил тот.

— В английской судебной системе, — пояснил Вестлинг, — две категории адвокатов. Барристер — адвокат более высокого ранга, чем солиситер.

— Благодарю, — хмыкнул Измайлов. Вестлинга толкнули к столу с документами.

Когда они вошли: Измайлов, лысый барристер и два молчаливых головореза, Мамая сразу обыскал и скрутил один (Мамай и не сопротивлялся), Вестлинга — другой. Но когда английский адвокат достал из папочки документы, Вестлинга «пригласили» проверить всё ли с ними в порядке.

Сейчас англичанин опирался о стол с бумагами, где стояла бутылка с водой. Вестлинг читал бумаги, стоя рядом. Мамая так и держали, вывернув за спину руку. Ваан стояла у большого окна.

Мелкий, крупкой летевший с утра, снег заметало позёмкой. И серость октябрьского неба не позволяла понять: на улице утро, день, вечер. Время словно остановилось.

Остановилось с той секунды, как Марк вышел.

Вера слышала, как он приказал охраннику на входе: «Не геройствовать! И на рожон не лезть!» Потом голос его стих, а они остались ждать.

И дождались. Лев Измайлов пожаловал собственной персоной.

Уже минут тридцать он добивался от Веры, чтобы она подписала бумаги, где добровольно передаёт ему права на именные активы трастового фонда. Не мудрствую лукаво, он решил, что самое простое решение — самое лучшее: девчонка просто подпишет бумаги и всё. А барристер, имея такие полномочия, подтвердит её добровольное волеизъявление.

Господин Измайлов даже не поленился озвучить свои резоны.

— Мне в хую дыра все эти ваши порты, мосты и пароходы. Мне нужны только акции. Если бы их не перезапутали всеми этими трастами, договорами и юридической поебенью, что сам чёрт не разберёт, я бы просто забрал своё и свалил ещё тогда. И не ввязывался в разборки пятнадцать лет назад. И девчонка была бы жива. Но твой отец оставил меня ни с чем, и мне пришлось крутиться, — выбил он из пачки сигарету и закурил с видом оскорблённой добродетели. — Это моё, девочка, не твоё. Так что подписывай и не ерепенься.

— Вы позволите? — сообразив быстрее англичанина, Вестлинг налил воды и обратился к стоящему между ними охраннику.

Тот повернулся к Измайлову, Измайлов царственно кивнул. Ян вручил Вере стакан.

Хорошо хоть зубы не стучат, — подумала она, жадно глотая воду. Руки тряслись. Голос предательски дрожал. Но то ли от того, что сейчас рядом стоял невозмутимо спокойный Вестлинг, то ли от воды — стало легче.

— Я ничего не буду подписывать, пока вы не вернёте Марка и не позволите убедиться, что он жив, — отдала Вера стакан и посмотрела на часы.

Как же медленно идёт время!

Она уже заставила Измайлова похвастаться, представь пред ней и в роли спасителя, и в роли благодетеля, и в роли невинного агнца, вынужденно державшего бордели и толкающего дурь, которой кстати «занимался» не он, а его брат, новоиспечённый мэр. И даже в роли гостеприимного хозяина, у которого клиентам ни в чём не отказывали, каких бы утех они не требовали. В роли несчастного обиженного дельца он тоже был: ведь это из-за Марка господин Измайлов вынужден был свернуть доходный бизнес — красивые необъезженные тёлочки пользовались спросом, но этот мудак Реверт всё испортил.