Книга Свободен, страница 40 – Елена Лабрус

Кстати, надо бы ей тоже написать. А то она на своих фермах и не в курсе, что я тут загораю на морях. И это не ради красивого словца про фермы. Мамин последний муж — фермер. И живут они на гектарах его земель. И даже зимой впахивают как проклятые в теплицах — не вырваться.

«У меня всё хорошо. Отдыхаю на Хайнане. Люблю тебя. Юре привет!»

Когда прочитает — ответит. А пока прилетает сообщение от другого абонента.

«Я вернулся. Зайти?»

«Нет!»

«Значит зайду»

И тут же раздаётся стук в дверь.

«Чёрт бы тебя побрал! — подскакиваю я, хоть прыть мою слегка и усмиряют занывшие мышцы. Судорожно оглядываюсь: не валяются ли где прокладки-трусы-лифчики. Рывком распахиваю дверь.

И замираю с открытым ртом.

А на пороге стоит Корякин.

— Добрый вечер… — смущённо покашливает он, глядя на моё ошарашенное лицо.

— Простите за вторжение. Меня Елизавета Марковна попросила продукты занести. Они с подружкой пошли прогуляться к морю. А я вот, взялся помочь, — показывает он зажатые в руках пакеты.

— Ой, простите, — спохватываюсь я. — Проходите, проходите, конечно.

— Куда лучше поставить? — оглядывается он в маленькой прихожей, оборудованной крошечной кухней с мойкой, чайником, двойным набором чашек, чая-кофе в пакетиках и воды в двух пол-литровых бутылках.

— Бросайте сюда, — показываю на низкую длинную тумбу под телевизором.

Булькает пятилитровый запас воды. Брякают бутылки с пивом. Комнату наполняет волшебный запах спелого манго.

Ох, уж эта Елизавета Марковна! Полмагазина скупила.

— Как отдыхается? — расставшись с пакетами, разгибается Корякин.

В лёгких летних брюках, футболке, слегка натянутой на красивой груди и руках, немного подкоптившихся за день на солнце, он даже интереснее, чем в элегантной зимней одежде. У него безукоризненная осанка, спортивная стрижка с сединой на висках, лишь оттеняющей его светло-русые волосы, лёгкая небритость и мягкая улыбка моего видео-тренера по пилатесу, когда он начинает занятие, весь такой свеженький, подтянутый, интеллигентный.

— Пока ещё не поняла, — прижимаюсь я спиной к небольшой конторке с проспектами отеля, письменными принадлежностями и благоухающими розами. — А вам? Простите, к стыду своему даже не знаю, как вас зовут.

— Какой же это стыд, когда я не представился, — улыбается он и протягивает ладонь. — Николай.

— Лана, — подаю я руку. И смущаюсь до красноты, когда он её целует.

— Очень приятно. Лана! Какое необыкновенное имя. Это полное или сокращённое?

— Полное. Мамин выбор.

— Мой респект вашей маме. Оно вам очень идёт. Вы такая хрупкая и нежная, словно лань. А ещё вы очаровательно застенчивы, — улыбается он, когда я, кажется, покрываюсь просто пунцовым румянцем. — Больше не буду вас смущать. Только одна просьба. Можно мне, хоть одним глазком с такой высоты, — показывает он на балкон.

— Конечно, конечно, — подскакиваю я и задеваю тяжёлый букет.

Корякин реагирует первым. Успевает его подхватить. Но ваза всё же наклоняется критически. Из неё выплёскивается вода и оставляет на его бежевых брюках просто наинеприличнейшее пятно.

— Кажется, мои неприятности продолжаются, — ничуть не сконфузившись, рассматривает он мокрую ширинку.

— Простите, — прикрываю я рот рукой, смеясь.

— Хорошо, что не все они связаны с вами. Так, что же я хотел?