Книга Свободен 2, страница 44 – Елена Лабрус

— Артём, разве в этом дело? — тяжело выдыхаю я. — Ты хочешь ему свою судьбу? Хочешь, чтобы однажды, через двадцать, тридцать лет кто-нибудь сказал нашему ребёнку правду? И как с ней жить?

— Неважно как. Главное, жить, Лан!

— Артём! — окликаю я его, когда он встаёт.

— Давай не будем принимать поспешных решений, — стягивает с себя через голову рубашку. — Я в душ, а то провонялся насквозь этим обезьянником. И кстати, — оборачивается на ходу, — с твоим отцом всё в порядке. Переломы четырёх рёбер. Сотрясение мозга. Многочисленные ушибы мягких тканей. Но его жизни ничего не угрожает.

— Он словно под танк попал, — усмехаюсь я, но видимо, это нервное. Хотя сейчас, когда мой Танк рядом, всё кажется таким привычным, прежним. И не настолько безнадёжным, как без него. — А тебе? — окликаю я его в коридоре. — Тебе что-нибудь грозит?

— Пока не знаю, — оборачивается он. — Этим занимается Валька. И это меньшее, что меня сейчас беспокоит.

— А кто вызвал полицию? — останавливаюсь я в дверях кухни.

— Кажется, охрана особняка, какая уже разница, — подмигивает он и исчезает в дверях ванной.

И я улыбаюсь в ответ и даже иду на кухню, чтобы заварить чай. И что-нибудь съесть. Когда я последний раз ела? В прошлой жизни?

А где-то там ломятся от еды праздничные столы. И пьют за упокой нашей семьи несостоявшиеся гости.

— Я уже всё узнал. Если сделать развёрнутый генетический анализ, — выходит из ванной мой Бандит, вытирая на ходу мокрые волосы, — то можно точно определить будут ли у ребёнка проблемы со здоровьем. Чёрт, — он вытягивает из коробки салфетку и кладёт её на кровоточащие костяшки.

— Обработать? — засовываю я ему в рот бутерброд. Он же тоже, наверняка, ничего не ел.

— До свадьбы заживёт, — отмахивается он, жуя.

«Он ещё и шутит, — качаю я головой, едва сдерживая улыбку, когда он берёт чистую салфетку, ещё один бутерброд. И теперь кормит меня с руки. — У него есть мужество даже шутить. А мне бы хоть немного его уверенности в том, что всё поправимо. Хоть крупинку!»

— Не грусти, солнышко моё! Мы всё перепроверим. Выясним. Разберёмся. И тогда будем думать, Лан!

— Думаешь, есть вероятность ошибки? После трёх результатов? После рассказа твоей матери?

— Вероятность есть всегда, — уверенно кивает он, запивая бутерброд чаем. — И пока будет хоть крошечный шанс, нет повода сдаваться. И даже если и его не останется, мы что-нибудь придумаем.

— Что? — развожу я руками и поднимаю к потолку лицо, чтобы остановить новый поток слёз, но у меня не получается. И я бросаю это бесполезное занятие, глотаю, размазываю их по щекам. — Мы не можем быть вместе, Тём. Не можем жить вместе. Не можем… ничего.

— Лан, — подходит он, чтобы меня обнять. Прижать к себе. — Сердечко моё, а кто нам запретит?

— Нет, Артём, нет, — качаю я головой, а сама прижимаюсь к нему только крепче. — Это… неправильно. Так нельзя.

А потом делаю шаг назад.

Но это всё равно, что вынимать из груди сердце. Я вплетена в него. Сосудами, нервами, мышцами. Он часть меня. Он — моё всё. Его можно только на живую.

И только я могу сделать этот шаг назад.

Или не могу. Но я его делаю. Этот шаг. Вырывая своё сердце. Что бы случилось, оно навеки останется с ним.

— Куда ты? — роняет он голову на грудь. И по его вздоху, закрытым глазам, стиснутым зубам я вижу то, чего не разглядела за его бравадой, за нарочитым оптимизмом, искренне излучаемым ради того, чтобы меня поддержать: он знает не хуже меня, как мало вариантов. Возможно, их просто нет.