Книга Свободен 2, страница 26 – Елена Лабрус

— Не насолить. Вернуть тебя, Малыш, — наваливается он на стол. — Выходи за меня, а?

— Даже если ты останешься последним мужиком на земле, — также наклоняюсь я. — Нет.

— А ведь когда-то ты любила меня.

— Никогда, — качаю я головой. — Я тебя жалела, Ген. Ты был такой матёрый, упрямый, несгибаемый и такой одинокий, неприкаянный и никем не обласканный. Словно одичавший пёс, что когда-то был ручным.

— Ты бы знала, как я по этому скучаю, Малыш, — и правда как у пса блестят, наливаются кровью его глаза, потому что смотрит он на меня не моргая. Потому что мужики не плачут. — По твоему теплу, нежности, запаху. Как невыносимо мне без тебя, Малыш. Лан! Останься со мной.

— Прости, Ген, — встаю я, и он провожает меня глазами. — Но ты… не прыгнул.

— И куда ты? — кричит он мне вслед.

— В туалет, — отмахиваюсь я, не поворачиваясь.

И, захлопнув за собой дверь, без сил падаю на закрытый стульчак. Сколько слёз я пролила по этому мужлану. От обиды, от тоски, от того, что он так и не снизошёл. Нет, не до любви. Хотя бы до уважения. До признания того, что ему со мной хорошо. Хотя была какая-то особая прелесть и в его грубости. Или я просто искала хорошее в том, что у меня было?

А он упрямо твердил «Я, Я, Я», «хочу», «сказал», «слушай» и просто трахал.

Больше я не держу на него зла. Но и жалеть не стану. А уж лезть и рушить мою жизнь не позволю тем более.

«Свиделись, поговорили и будет», — под аккорды классического шансона из репертуара то ли Джо Дассена, то ли Далиды, что звучат в маленьком уютном туалете, отделанном в стиле португальской азулежу: расписной глазурованной глиняной плитки, я мою руки, мочу лоб и виски холодной водой, поправляю остатки макияжа.

И благополучно поворачиваю ручку замка, чтобы выйти, когда она вдруг… остаётся у меня в руке.

А мои усилия по засовыванию её обратно заканчиваются тем, что штырёк, который должен открывать замок, уезжает вглубь, и я оказываюсь в запертом туалете.

Мне даже дверь потрясти не за что. Я могу только робко в неё постучать.

— Аллё! Меня кто-нибудь слышит?

— Пароле, пароле, пароле… —отвечает мне туалетное радио.

— И какой тут пароль, чтобы выйти? Не фамилию же называть? — смеюсь я, осознавая всю абсурдность ситуации.

И реально от смеха не могу ни позвать на помощь, ни крикнуть. Присев к оставшейся от замка дыре меня хватает только на то, чтобы поугукать в неё как филин, а потом упереться лбом в стену и заржать. Блин, я даже позвонить не могу — телефон остался в сумке.

Определённо, мне нельзя ходить в общественные туалеты. Со мной в них вечно что-нибудь случается.

— Лю-ю-юди! — предпринимаю я бесплотную попытку позвать на помощь. Но, как и до этого, выходит у меня несмело, тихо и неэффективно.

— Эге-гей! — падаю я в очередном приступе смеха на стульчак. И с надеждой, что может меня всё же спасут, просто сижу.

Жду, может, Бережной там очнётся, что меня слишком долго нет. Или кто-нибудь из персонала решит навестить самый дальний из туалетов для посетителей.

Никогда бы ни подумала, что я окажусь такой беспомощной в такой банальной житейской ситуации, что даже становится себя жалко. Даже на помощь не могу как следует позвать. Стыдно как-то, неловко.

«Спасите меня, пожалуйста, кто-нибудь! Хелп!» — пищу я, и вздохнув, кладу голову на холодную столешницу раковины. И просто лежу, не зная сколько времени прошло, и чувствуя себя такой слабой, жалкой и никому не нужной, что хочется плакать.