Книга Жена Моцарта, страница 91 – Елена Лабрус

Минус один.

— Проклятье! — выругался я, но даже не успел сплюнуть кровь, когда очередной удар сбил с ног.

Амбал прыгнул сверху, ломая рёбра и уже не дал мне возможности даже пошевелиться. Я словно тонул, вдруг резко утратив звуки, словно упал в воду — лёгкие заливало кровью, невыносимая тяжесть будто тянула на дно.

В этой тишине было так хорошо, так спокойно, и так хотелось поверить, что всё закончилось. Ведь всё закончилось? Вот она, моя девочка, улыбается, поправляя волосы: «Дурак ты, Емельянов! Конечно, я тебя ждала…»

Она ждала… Она не поверила, что я могу её бросить…  Моя!..

Я блаженно улыбнулся.

Ускользающее сознание тихо констатировало: минус два.

Но тут же в него вдруг ворвался звон.

Звон церковных колоколов. Громкий, мелодичный, торжественный.

И в этот момент я нащупал в кармане шприц.

— Не дождётесь! — рванул я зубами стопор поршня, как чеку, и всадил иглу амбалу в плечо.

— Так-то лучше! — спихнул я его резко обмякшее тело с себя, хватая ртом живительные крохи воздуха.

На губах пузырилась кровь.

Резко завоняло дерьмом. Я усмехнулся: ну, хоть в мешке для трупов теперь потащат не меня, но и обосрался не я.

— Сергей! Сергей, ты так? — приподняли чьи-то руки мою голову.

— Леонид Михалыч? — я болезненно скривился. — Прости.

— Да брось! Тут, сам знаешь, лотерея: повезёт или нет, твоей вины никакой, — поспешно сняв, подсунул он мне под голову свою арестантскую куртку. — Мне, можно сказать, повезло.

— Как? — закашлялся я.

— Выбрался под шумок, с толпой смешался, — перекрикивал он всё ещё бьющие колокола.

Потом раздался лай собак — их всё же выпустили, злющих натасканных ротвейлеров. Потом — голос начальника тюрьмы в мегафон.

Но я слышал то, чего он не мог перекричать — звук винтов вертолёта.

Вертолёта, что на сброшенной вниз лестнице, уносил на волю Патефона.

И я точно знал, что уносил: прямо над нами небо взорвалось цветным фонтаном — эти засранцы, улетая, запустили фейерверк.

Всё резко стихло.

И в этой пронзительной тишине мне на лицо упала снежинка.

Он всё же пошёл, первый снег, улыбнулся я, закрывая глаза. На Покров.

Глава 24. Евгения

— Он жив?

Я обвела взглядом напряжённые, неподвижные лица.

И только, когда адвокат сдержано кивнул, присела на краешек стула.

Мысленно я, конечно, рухнула, колени подкосились, сердце зашлось и вдох облегчения застрял в горле. Но внешне осталась бесстрастной.

После того, как он сказал: «Живи дальше и не плачь обо мне» я словно окаменела.

Но ничего никому не сказала.

Я не могла сказать этого вслух, не могла, потому что, если я скажу — это станет правдой, настоящим, сбывшимся, а я не хотела, чтобы это сбылось.

Потому что пока он жив, пока я жива, ещё ничего не закончилось.

И, клянусь, когда всё закончится, я перекрашу стены этой чёртовой библиотеки в ненавистный мне розовый цвет и сделаю из неё кукольный дом. Ну, почему все худшие новости мне сообщают здесь?

Прошлый раз, когда вернулась из тюрьмы, я сказала только два слова: вытащите его!

Нет, я рявкнула:

— Вытащите его!

И на все расспросы добавила ещё громче:

— Вытащите его, твою мать! Во что бы то ни стало! И ни о чём меня не спрашивайте!

Я и сама решила: сделаю что угодно. Подвешу Барановского за яйца. Придушу собственного отца, если его место понадобится Сергею. И собственноручно выпущу Шувалову кишки, если он не отстанет от Моцарта. Я была зла настолько, что послала в жопу куратора, когда тот позвонил узнать почему меня не было в универе.