Книга Жена Моцарта, страница 84 – Елена Лабрус

— Нет! — выкрикнула она, давясь слезами. — Ты меня не отпускаешь! Ты меня прогоняешь!

— Пусть так. Тебе надо учиться жить без меня. Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше, — сглотнул я чёртовы слёзы. — Пожалуйста. Постарайся. Так надо. Так будет лучше. Для всех.

Она больше ничего не говорила. Не кричала. Не спорила. Даже не вытирала слёзы. Просто молча смотрела на меня и всё.

И я просто смотрел на неё, стараясь запомнить каждую чёрточку её любимого лица, выжечь, вырезать, записать кровью и хранить в памяти до последнего вздоха.

— Емельянов, — громыхнула дверь.

— Сергей! — кинулась она. Обхватила. Прижалась.

— Не плачь обо мне, — прошептал я.

И… не обнял.

Подал руки за спину, подставив их под наручники.

Они с лязгом защёлкнулись.

Вот и всё.

Глава 22. Моцарт

Не помню, как я шёл. Куда. Как оказался в палате.

Помню, что притихший Патефон не лез. А большего мне было и не надо.

— Ты представляешь, собаки чуют смертников по запаху, — ударил он пальцами по смятой газете, — один канадский учёный вывел действие стресса пожизненной тюрьмы на организм человека, так называемую кривую… Си-лье, — прочитал он по складам. — Первый год осуждённый ещё осознаёт себя в новых условиях сверхизоляции, а потом превращается в биоробота: выполняет команды не задумываясь. Тогда и возникает специфический запах, организм начинает разваливаться.

— Ну спасибо, — пролежав несколько часов краду молча глядя в потолок, я сел. — Это что у тебя? Вестник «Чёрного Дельфина»?

— А ты думаешь нас отправят туда? — встрепенулся он.

— Думаю, нас отправят на прогулку, — кивнул я, обращая его внимание на характерные окрики из коридора.

Первый раз мы вышли на тюремный двор вдвоём.

Проходя мимо здорового амбала с замотанной бинтами башкой, я толкнул его плечом.

— Серый, ты охуел что ли? — зашипел на меня Патефон и поспешно развернулся на злобный окрик. — Простите, уважаемый, — клал он амбалу поклоны чуть не в пояс. — Случайно он, оступился. Болезен, еле на ногах стоит.

— А сам он немой что ли? — недовольно прогудел амбал.

— Так… да, — ткнул меня Патефон локтем в больной бок, словно копытом лягнул, невольно заставив согнуться.

Амбал дёрнул башкой, ухмыльнулся, но отстал.

— Ты какого хера нарываешься? — ткнул меня Патефон ещё раз, когда мы развернулись. — Тебе жить реально надоело? Ты знаешь, кто это? Этот мудак жену с тёщей завалил, на крик сосед прибежал, и того порешил. Ему терять нечего, у него или пожизненное, или вышка.

— А с башкой у него что?

— Говорят, о стену в камере бился, пока башку не расколол. Может, буйно-помешанного из себя строить решил, может, и правда не все у него дома. Ты осторожнее ходи. Или всё, с женой расстался и списал в себя в утиль?

— Не дождёшься, — прошипел я сквозь зубы, исподтишка наблюдая, как расходились надзиратели, что набежали, сгруппировались, напряглись, сжали в руках дубинки, приклады автоматов, когда наметился конфликт. — А это там кто, худой такой, высокий, набор костей и банка гноя, и ещё с ним несколько таких же хилых, особняком?

— Туберкулёзники, я ж тебе говорил, — махнул Колян рукой. — Их даже привозят в автозаке персонально. Завтра вот нового привезут. И в тюрьме содержат особняком. И в храм водят отдельно от всех.