Книга Жена Моцарта, страница 26 – Елена Лабрус

Но ведь моя смышлёная девочка обязательно спросит где именно её сестра это сказала, а я не мог, да и не собирался делать ей больно. И врать тоже. Хоть это и давало мне право думать, что, оставшись без денег и всепрощения Барановского, Сашка снова передумает. И, возможно, со второй попытки у них даже всё сложится.

— Тогда пусть так, или нет — неважно. Главное, чтобы ты вышел, — упрямо тряхнула головой уже не просто моя любимая девочка — жена. Безоговорочно вставая на мою сторону.

Три часа, отведённые на свидание, пролетели так быстро, что хотелось орать: «Нет! Нет! Нет! Не уходи, малыш! Выпустите меня отсюда, твари!»

Моя бандитка, конечно, расплакалась, прощаясь.

Да и у меня, хоть и прикусил щёку изнутри до крови, глаза покраснели.

— Личняк — зло, — буркнул старый зэк, что сидел со мной в одной камере. В моей новой светлой хате на восемь шконок, где пока занято было семь. — Только первоходы этого ещё не понимают. Рвут душник, — постучал он себя по груди мозолистой рукой, когда я сел на свою кровать.

И в чём-то я был с ним согласен: душу рвут в клочья эти личные свидания, напоминая о том, что мы оставили на воле. Но и не согласен тоже: они дают злость, желание жить и бороться во что бы то ни стало. Не сломаться. Не сдаваться. Сопли вытереть и стоять насмерть.

А меня явно хотели сломать. Заставить подчиниться. Покориться. Послушаться.

Когда вчера, прежде чем переселить, меня толкнули в так называемую пресс-хату, где по указанию начальства четыре дюжих молодчика прессовали, то есть били «неугодных», вопроса почему я оказался здесь, у меня не возникло. И вчера меня просто били, не зло, не сильно, в пол ноги — в воспитательных целях. В предупредительных.

Но дальше будет хуже.

Дальше будут бить по-настоящему и опускать. Там много не надо: могут и палкой выебать, могут и хуем по губам — главное заснять. Вряд ли мне хватит дури и сил сопротивляться — разденут, свяжут… А потом этой записью по гроб жизни будут шантажировать.

Ночь прошла как в бреду. Да и день тянулся натужно, со скрипом, в раздумьях. От них не отвлекали ни негромкие разговоры сокамерников, ни потрёпанная книга без обложки, ни старенький телевизор, что бормотал в углу.

— Емельянов, слегка! — громыхнула дверь ближе к вечеру.

На местном наречии это значило: ко мне снова кто-то пришёл.

Жаль, что не «слегка с вещами». Я послушно поднялся, ожидая увидеть к комнате для допросов следователя или адвоката, но меня ждал не он.

Высокая, статная, сухая, сердитая фигура графа Шувалова напротив окна в маленькой допросной смотрелась как никогда органично: вспомнились офицеры царской охранки, какой-нибудь генерал-губернатор в длинной шинели. Хотя нет, не будем марать светлые имена белых офицеров, большинство из них были людьми честными и благородными. А этот, блядь, просто конь с голубыми яйцами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ну, что, Сергей Анатольевич, друзей навестили? Жену повидали? — царственно указал он на лавку. — Пора и честь знать.

— Да уж, поимел честь, поимей и совесть. Ждёте благодарностей, Андрей Ильич? — проигнорировал я и его приглашение, и его чёрство-учтивый, жёсткий взгляд. Но, стоящий позади меня конвоир немилосердно ткнул дубинкой в бок, заставив подчиниться. И по повелительному кивку господина Шувалова, вышел.