Книга Жена Моцарта, страница 17 – Елена Лабрус

Я видел его за свою жизнь несколько раз. При разных обстоятельствах.

Кажется, я знал таинственного работодателя Евангелины.

И, кажется, мой ответ ему не понравился…

Глава 7. Евгения

«Сергея перевели в общую камеру. Господи, в общую камеру…» — всё повторяла я, меря шагами гостиную в квартире родителей. Эти новости пришли от адвоката только что.

— Это же плохо?

Не в силах сидеть, я ходила вдоль шкафов с безделушками, бабушкиных картин, тяжёлых портьер на окнах, у одного из которых, меланхолично подпирая плечом косяк, стоял Иван и хмуро смотрел на такой же хмурый осенний город.

— Да, — как обычно исчерпывающе ответил Иван.

— Так я и думала, — кивнула я.

Повернула, огибая большой овальный стол, вокруг которого стояло ни много ни мало, а двенадцать старинных, обитых зелёной кожей, настоящих гамбсовских стульев. И пошла дальше, вдоль стены с портретами своих знатных предков, боясь даже спросить, чем. Я знала и так: у Моцарта было столько врагов и такой непримиримый характер, что в СИЗО он легко наживёт себе новых.

Антон был у Целестины. Диана в школе. Руслан, обложившись ноутбуками, строил какую-то нейтронную сеть, и мы боялись даже дышать в его сторону. А я после университета взяла с собой к родителям Ивана, только чтобы снова не ругаться с отцом.

Честно говоря, я бы не приехала совсем, но меня попросил о встрече Барановский. И не придумал ничего умнее, чем назначить её у моих родителей. А сам опаздывал уже на двадцать минут.

— Ванечка, может, чайку? — водрузила мама на консоль — маленький пристенный стол с узкой мраморной столешницей, букет, что купил по дороге Иван.

— Спасибо, Елена Григорьевна, — в третий раз отказался он от приглашения.

С того дня как Эля очнулась, а Диане сделали странное предсказание он стал как-то особенно задумчив. Или это началось раньше, когда посадили Моцарта? Или чуть позже, когда к нам переехала Сашка?

У меня было стойкое ощущение, что он хочет что-то мне сказать, но поговорить всё не получалось.

И очередного скандала с отцом избежать тоже не удалось.

— Ты должна развестись, — категорически заявил мне отец полчаса назад.

Пригласил в свой кабинет. И поставил ультиматум.

Первый раз, в день похорон дяди Ильдара, он был не мягче.

— У тебя должна быть нормальная жизнь. Сколько ты собираешься ждать этого зэка, которому грозит двадцать лет за убийство твоего дяди?

— Столько, сколько надо, — одарила я отца взглядом, что мне достался от него. Непримиримым. Жёстким. Волевым. — Тот, кого ты зовёшь моим дядей, хотел меня изнасиловать. И, клянусь, если бы могла, я воткнула бы тот железный штырь, которым защищалась, ему не в ногу, а в глаз. Ты и от меня бы тогда отрёкся и звал убийцей?

— Конечно, ты защищалась. Но… — он скептически поджал губы.

— Что «но»? Думаешь мне показалось? А он просто хотел поправить трусики своей крестнице. Так, видимо, надо расценить, когда он загнул меня на стол и задрал платье.

Отец скривился так, словно лизнул тухлый лимон. Была бы воля моего благочестивого папа̀, он бы и уши заткнул: так ему было неприятно, так не хотелось этого слышать. И так упрямо не хотелось верить, что всё это правда.

— Думаешь, я вру?

— Нет никаких доказательств… — начал было он.

— Значит, мои слова для тебя не доказательства? — крикнула я прошлый раз.