Книга Если бы меня спросили снова, страница 2 – Елена Лабрус

Тогда её отговорили.

«Не советуем. Не стоит. Смиритесь» — говорили они.

«Это боль потери, неверие, отрицание. Через это все проходят».

«Ирина Владимировна, простите за подробности, там и так нечего было собирать, от капитанской рубки остались лохмотья, — уверяли её в командовании. — А после транспортировки из Африки вскрывать цинковый гроб негуманно прежде всего по отношению к вам. Мы просто не можем этого позволить».

И она заставила умолкнуть своё сердце. Заставила себя принять, смириться с неизбежным.

Он погиб. Его больше нет.

Но смириться вышло ненадолго. Слишком много было причин не верить. Слишком многое говорило ей об обратном. И она не стала никого слушать.

Сколько Ирка передумала, прежде чем принять решение, сколько прошла инстанций, чтобы получить разрешение, сколько всего выслушала и насмотрелась, от выразительных прокручиваний у виска до мата, которым с ней изъяснялись. Но чем сильнее её отговаривали, тем больше она убеждалась, что всё делает правильно.

— Как ты будешь с этим жить? — хмурился Вадим.

— Так же как без этого, а, может, даже лучше.

— Ира, нет, — качал он головой.

— Я ни о чём тебя не спрашиваю, Вадим. Ты отец моего ребёнка. А я его жена, то есть вдова, только мне решать.

Её поддержал только один человек — Борис Викторович Воскресенский.

Помог с оформлением. Привёз разрешение, специалиста для взятия образца ДНК.

Не истерил, не суетился. Задал только один вопрос:

— Уверена?

— Да, — кивнула Ирка.

— Открываем? — спросил сотрудник морга, когда гроб достали, привезли, поставили в прозекторской.

— Да, — так же твёрдо ответила она.

Блеснули пластиковые очки. Завизжала болгарка. Вздрогнул и выгнулся цинковый лист.

Её пригласили подойти.

А потом она потеряла сознание…

.

Ирка выдохнула, осушила до дна пластиковый стаканчик с водой. Вернула.

— Я сама, — отказалась от протянутой руки, встала.

И снова подошла к столу, чтобы убедиться, что была права.

Гроб пуст.

Абсолютно, девственно, первозданно пуст.

Он жив, чёрт его побери.

Петька жив.

— Ир, ну это же ничего не значит, — нашёл её на улице Воскресенский.

Она стояла под козырьком, судорожно затягиваясь сырой сигаретой.

На улице поливал дождь. Он лил всю неделю, холодный, промозглый, словно стоял не июнь, а октябрь. Словно они в чёртовой Макондо из «Сто лет одиночества» Маркеса, а не в городе с пятитысячной купюры на правом берегу Амура, с населением в шестьсот с лишним тысяч человек, двадцать третьим по численности среди городов России, как утверждал её восьмилетний умник.

Всё это Ирка знала от сына…

— Не рано ещё ребёнку читать такие книги? — принёс Маркеса Петька, выключая вечером в его комнате ночник.

— Что после астрономии и музыки он увлечётся чтением, я даже не сомневалась, — положила на прикроватную тумбочку книгу Ирка. И что его отец, чёртов гениальный программист, заразит ребёнка своей страстью, не сомневалась тоже. — Его отец к двенадцати прочитал и Ницше, и Фрейда, и Достоевского, — пожала она плечами.

— Кто все эти люди? — завалился поперёк кровати Петька. Положил голову ей на живот. Ирка взъерошила его густые волосы.

— Почему у нас нет детей? — спросил он, глядя в потолок.

Ирка тяжело вздохнула.

— Я не знаю.

Она и правда не знала, почему за полтора года брака она так и не забеременела…